Онлайн книга «Пять замерзших сердец»
|
Всех этих слов я не произнесла, сказала только: – Не хочу ее видеть. Он не стал меня переубеждать. Я добавила: – Не понимаю, как ты можешь общаться с ней, ты… Разве я не права? У мамы был любовник! Она ему изменила!!! Превратила его жизнь в руины. Зачем им встречаться? Папа удивился. Думаю, он понял, к чему я веду, моргнул, подбирая слова, потом сказал: – Сначала с мамой повидаются бабуля Жо и Флориан, потом я. Нам с твоей матерью есть что сказать друг другу. Меня удивило это «с твоей матерью», потом я поняла, что до суда он говорил «мама» или «твоя мама». Ничего удивительного. Я заметила, что сама начинаю так ее называть. Мама – слишком нежное слово для убийцы. Марк Я не спал всю ночь. Во всяком случае, мне показалось, что в настоящий глубокий сон мой мозг так и не погрузился. Слишком много вопросов, мучений… всего слишком много. Постепенно появилась уверенность: я не буду ждать двадцать лет. Не буду ждать Катрин. Анаис Воскресенье, 30 марта 2003 г.: шок после шока Даже не знаю, с чего начать. Вчера папа, Фло и бабуля Жо ездили на свидание. Я воспользовалась свободой и пригласила к себе Флавию и Жюстину. Мы впервые после приговора увиделись втроем вне стен коллежа. Было здорово. Новость о моем уходе облетела все классы и не слишком удивила людей. Придуркам придется найти для приставаний и издевательств другую жертву. В итоге я довольна, что сбежала. Теперь мне спокойно. Флавия спросила, как я это переживаю, и добавила, что ужасно по мне скучала. Я тоже. По ней, и по Жюстине, и, конечно же, по Максиму… Я им рада. Девчонкам даже удалось рассмешить меня, что было непросто. Вечером мы ужинали втроем (бабуля уехала почти сразу, как всегда по средам). Я почувствовала, что папа сильно озабочен (но не желает этого показывать!). Фло рано отправился спать: тюрьма часто так на него действует, он становится совсем никакой. За едой он говорил о маме. Радовался, что ее увидел, у него явно стало легче на душе. Малыш как будто должен был убедиться, что она все еще жива… после приговора. Не понимаю, осознает ли мой брат, что в ближайшие двадцать лет будет видеться с любимой мамочкой в грязном боксе, что будущее темно и трудно. Он улыбался за ужином. Наивный ребенок… Не хочу быть неприятной и жесткой. Хочу защищать его по мере возможности, даже когда он спросил, почему я не поехала. Я ответила: «Да немного разозлилась на маму». (На самом деле я ужасно зла!) «За глупость, которую она совершила?» – продолжил он. Я кивнула. Когда Фло уснул, папа вернулся ко мне. Я не удержалась – спросила, как прошло с мамой. И он сказал три вещи. Вернее, взорвал три бомбы. Если коротко, то: 1. Маму могут вскоре перевести довольно далеко, в женскую тюрьму. 2. Папа подаст на развод. 3. Папа больше не хочет видеть маму. На этом, дорогой дневник, мы расстанемся, потому что я и сама пока что не осознала услышанного (три бомбы – это многовато). Марк Я мог бы подождать. Оттянуть момент. Но наша рухнувшая в одночасье жизнь определила стремительный порядок действий: я принял решение, сообщил об этом Катрин, признался Анаис. Решение осторожно протискивалось ко мне в голову, пока не сформировалось окончательно: я не стану ждать Катрин двадцать лет. Если бы не существовало контекста «любовник – связь – супружеские измены», если бы наша любовь не оказалась запачканной и растоптанной, может, я бы принял другое решение. Приезжал бы на свидание каждую неделю, поддерживал Катрин и встретил бы ее на выходе, сколько бы лет она ни провела в тюрьме… Я бы ее ждал. Возможно! Терпел бы. Остался бы с ней. Ну так я думаю. Все-таки двадцать лет – умопомрачительно долгий срок. Двадцать лет эрзац-любви без общения наедине… Двадцать лет лишений и трудностей. Каково это – ждать женщину, не похожую на ту, в которую влюбился? Двадцать лет на обдумывание жизни под одной крышей с убийцей. Двадцать лет на попытку простить. Понадобилась бы безмерная любовь, чтобы все превозмочь и дойти до конца. |