Книга Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус, страница 119 – Анаит Григорян

– Курода-кун… – слабым голосом позвал господин Каваками.

– Да, господин Каваками? – Курода мельком взглянул на свои часы Omega[246](часы были новыми, и черный кожаный ремешок немного натирал запястье). Оставалось еще четыре минуты. Курода уже вызвал «Скорую», через четыре минуты они будут здесь, но нужно еще войти в здание и подняться на лифте – кабинет директора на двадцать пятом этаже, быстрее никак не получится. Они не успеют.

– Спасибо, что открыл окно, Курода-кун. Мне уже лучше.

Курода подошел к кожаному дивану, на котором лежал начальник: когда ему стало плохо, молодой человек сам его туда перенес. Мужчина дышал часто и поверхностно, не в силах зараз вдохнуть больше, чем полглотка воздуха, лоб у него был покрыт испариной. Курода вытащил из стоявшей на журнальном столике салфетницы белый бумажный прямоугольник и осторожно промокнул им капли пота.

– Мне уже лучше, Курода-кун, – повторил господин Каваками и попытался ободряюще улыбнуться, но, заметив сосредоточенное выражение на лице подчиненного, как будто все понял. – Я умираю, да?

Директор Каваками часто задерживался допоздна, и не раз Куроде казалось, что во всем небоскребе, принадлежащем строительной компании «Нагоя Кэнсэцу», нет никого, кроме господина Каваками, его самого и нескольких сотрудников охраны. Документы по проекту нового торгового центра могли подождать до завтрашнего утра, тем более что все уже было неоднократно согласовано и господину Каваками оставалось только поставить в нескольких местах свою личную печать[247], но Курода принес бумаги в кабинет начальника ровно в двадцать один час сорок минут и теперь думал, что, оставь он еще хотя бы пару минут в запасе, господин Каваками успел бы поставить последнюю печать и убрать ее в ящик, а теперь цилиндрик из слоновой кости закатился под стол и важные документы рассыпались по полу. Курода положил руку на плечо начальника и успокаивающе погладил: пожалуй, ни один из сотрудников «Нагоя Кэнсэцу» даже в пятничном подпитии не смог бы предположить, что такой жест возможен в отношении замкнутого, всегда застегнутого на все пуговицы директора Каваками. Однажды кто-то в шутку обмолвился, что, должно быть, он и дома ходит в деловом костюме и разговаривает с женой и дочерью исключительно на языке официальных документов.

– В груди болит, – пожаловался господин Каваками. – Вот тут.

Он попытался поднять руку и показать, но Курода его остановил:

– Не нужно, Каваками-сама. Скоро вам станет легче.

Господин Каваками прикрыл глаза. Видно было, что он изо всех сил пытается собраться с мыслями, но сознание его постепенно и неотвратимо угасает. Курода Сано почувствовал противный липкий ком, возникший в горле, и закусил губу. Печально, как печально. Наверное, он и через тысячу лет не сможет к этому привыкнуть – к тому же директор Каваками и вправду был хорошим человеком, и не таким уж старым, даже не пожилым – всего пятьдесят два года, но всю свою жизнь, начиная с младшей школы, он старался не показывать миру своих переживаний и справлялся с ними в одиночку, даже когда судьба бывала к нему немилосердна, – такой уж ему достался суровый самурайский характер, это его и сгубило. Человеческое сердце нуждается в том, чтобы время от времени высказываться понимающему собеседнику. Скорее бы уже прошли эти четыре минуты.