Книга Маскарад Мормо, страница 88 – Мария Понизовская

Когда Солнцева открыла глаза этим утром – на шестой день после начала Урожайной недели – то поняла, что это случится сегодня. Её последний подъём на Поверхность в нынешнем облике, нынешнем статусе. До торжества Наречения остались всего одни сутки. Скоро всё кончится: сбившийся в комки пух в старой казённой перине, каменная подушка, чужое дыхание по ночам, страх за свою жизнь. И сама безликая неофитка, по ночам надевающая солнечную маску; днём примеряющая чужие личины.

До утреннего обхода было ещё долго. Но давно очнувшаяся от урывочного, неглубокого сна Солнцева не могла больше лежать. Нервное возбуждение, почти исступление не позволяло оставаться неподвижной. Потому что в голове набатным боем стучала лишь одна мысль – «Сегодня».

Она спустила ноги с кровати, воровато озираясь по сторонам. Время слишком раннее – на каждой подушке темнели затылки, перетянутые ремешками масок. На каждой, кроме первых двух коек – те были пусты. Совершенно голы, с них сорвали даже покрывала с серыми полосами. Потому что они теперь были ничейными. Солнцева задержалась взглядом на одной из них – первой, стоявшей почти у самой двери. Это была койка Калининой. Позавчера она просто не вернулась с Поверхности. И никто её не искал, никто ничего не сообщал её семье. Потому что«случившееся в Урожайную неделю останется там же».

Солнцева резко отвернулась от пустой кровати.

Её пальцы привычно огладили узор вышивки на голенищах сапог после того, как она натянула их на ноги. Вышивку-оберег они делали вместе с Ладой, шепча слова простенького защитного наговора. Она скучала по старшей сестре. Она скучала по Солнцеву-младшему, неразговорчивой матери, отцу и деду. Солнцева скучала по дому. И как никогда была полна готовности сделать всё, чтобы туда вернуться. Всё, что угодно.

Лапа рогатого зайца огнём горела, обжигая ключицы. Она пускала тёплые волны кругами от солнечного сплетения. Подгоняла кровь и сердце, делая нервное возбуждение практически невыносимым. Но Солнцева была ему рада – этому сложному чувству, одновременно приятному и неприятному. Она была рада ощутить его снова, потому что после того, что Котов сделал с Калининой, она не могла чувствовать ничего. Совсем ничего. Кроме страха, перешедшего в пустоту.

«Не Котов, – промелькнуло в голове. – Мы оба».

Когда ягинец привёл девиц на завтрак, мужская половина уже полнилась неподвижными неофитами. Их ряды тоже поредели – человек на пять, насколько могла судить Солнцева, изредка бросавшая быстрые взгляды в их сторону.

Скатерть-самобранка неторопливо развернулась на столешнице, когда господин Борис отдал команду. Пёстрая жёлто-красная вышивка на кайме напоминала о доме. У матери Солнцевой была такая же – белая, с мелким геометрическим орнаментом, бегущим по краю.

За столом через проход от Солнцевой пустовал один из стульев. А ещё через проход бесхозными стояли сразу два.

Она не хотела думать об этом.

Никто в подземном городе не знал, что случалось с теми, кто не вернулся с Поверхности. Никто никогда их больше не видел, даже их тел. И никто никогда больше о них не говорил. На место невернувшихся неофитов – чьих-то детей, братьев и сестёр – приходила пустота. Они исчезали с семейного древа, из своих домов и из памяти. Из самой истории Крипты. Будто бы их никогда и не было. И это было так привычно – просто не думать о «маленьких неприятностях», как из года в год их называли старейшины.