Книга Паучье княжество, страница 136 – Мария Понизовская

Одной из тех, кто любил послушать её, Маришкины,истории.

– Давай, шевелись! – следом полетела Аксиньина тряпка.

Как все они наглы, когда подпевают старшегодкам.

Тряпка не коснулась Маришки, шлёпнулась далеко от неё. Но девушка дёрнулась, будто её пырнули кочергой.

«Ты…»

Маришка повернула к малявке голову. Аксинья косилась на старшегодок, упивалась их одобрением.

– Чтоб ты сдохла! – просипела Маришка. Едва слышно, но с такой яростью, что стоящие ближе остальных к ней настороженно замерли.

– Чё она там лопочет?

– Чтоб вы сдохли, – отчеканила приютская. Громче, но всё равно недостаточно, чтоб слышали все.

Стоявшие близко к ней зароптали.

Маришка почувствовала собственную тряпку, давно крепко зажатую в кулаке – так, что пальцы заныли. Она стиснула её ещё сильнее.

– Все вы сдохнете, – Маришка едва заметно качнула головой. – И сгниёте в этой дыре!

Размахнувшись, она что есть силы запустила тряпку прямо в Аксинью.

С неимоверной скоростью та врезалась младшегодке в лицо.

Раздался мокрый «чванк».

И надрывный рёв, одиноким звоном сигнального колокола раздирающий повисшую тишину залы.

Никто этого не ожидал. Все вылупили на Маришку глаза, словно на диковинного зверя.

Они, негласно соревнующиеся за право быть тем последним, тем, кто добьёт. Закрепит позор.

Маришка тяжело дышала, переводя взгляд с одного вытянувшегося лица на другое. Её так трясло, что стало слышно, как стучат зубы.

«Вы сдохнете здесь, – она сжимала и разжимала кулаки. – Все до единого».

Ей живо представилось, как Нечестивый выбирается наконец из-под кровати. Выползает – угловато, но быстро, – двигается, что мышелов, а то и стремительнее. И кидается на Варвару, на Саяру, на Аксинью, Алису, Володю! Впивается похожими на белых тонколапых пауков руками в их шеи. Дерёт кожу, пробираясь всё глубже и глубже. И их шеи выгибаются, становятся похожими на обглоданные куриные, проступают хрупкие позвонки…

Ониожили одновременно, как по клаксону, что в Ирбите давал пешеходам позволение переходить центральную улицу.

Маришка только и успела, что попятиться.

Они налетели на неё сразу всем скопом, сбили с ног. Настоящая свора, чьи перекошенные злобой лица так друг на друга походили, будто были все они одной породы.

Маришка прикрывала голову руками, пытаясь ползти назад. Пока не ударилась затылком о лавку.

– Ах ты, тварь! – какой-то мальчишка, из старшегодок, схватил её за волосы и потащил к центру залы.

– Нет! Нет! – верещала Маришка, вцепившись ногтями в его руку.

Их рты скалились, с языков срывались ругательства. Такие грязные, что прежде приходилось слыхать их лишь от выпивох на ярмарках. Старшие подзуживали младших, и те первыми перешли в наступление.

Когда Маришку швырнули на пол, Терёша был первым, кто ударил её. Подскочив, стукнул кулаком по плечу – со всей силы, на какую только был способен. И тут же, хохоча, убежал под одобрительный гул одногодок.

Его место быстро заняли другие.

Ониплевали в неё. Кидали щётки и вёдра. Хлестали тряпками, метёлками, молотили древками швабр. Маришка свернулась на полу, поджав колени к груди, закрыв руками голову. Но это не помогло.

Затем онипустили в ход ноги.

Маришке приходилось лично о том слыхать, как за стенами приюта поговаривали, что воспитанники казённых домов не умеют жить вне его. Главной причиной называли страшное сочетание крайней наивности и «крысиного недуга» – безразличия ко всему, кроме собственного благополучия. Неумение сопереживать никому, кроме себя. Неумение дружить, быть частью общества. Володя говорил, даже Император их боялся.