Книга Зимняя почта, страница 51 – Саша Степанова, Анастасия Перкова, Оксана Багрий, и др.

С тех пор человечество открыло для себя электричество и интернет, мобильную связь и кредитные ставки, пенициллин и таблетки от похмелья, но Яркий День все равно отмечается каждый год, и даже самые маленькие дети сидят с родителями до утра, ожидая, когда озарится светом чаша и начнется новый день. Когда ночь попятится, вновь побежденная.

И пусть ученые и историки спорят, что имеется в виду в святых текстах под фразой «подожгла горизонт», а высоколобыемужи пытаются доказать, что это была вовсе не Матерь, а некто Матерый Егерь, то есть мужчина, что логичнее в лесу, главное — праздник света и огня. И подарки для маленькой Лолы.

Машина на светофоре издает гневный гудок, и Лола, чуть вздрогнув, оборачивается на звук. Прозрачно-голубые глаза распахиваются, по-детски пухлые губы приоткрываются от удивления, и она дергает отца за руку, но там в вышине кто-то продал не те акции не тем людям, и пока шар из пуховика, носа и шапки в принципе на месте, можно не обращать на него внимания.

Лола дергает отца за руку еще пару раз, но он слишком занят разговором, и потому с открывшейся картиной Лолиному детскому сознанию предстоит разбираться самостоятельно. Хотя детское сознание способно на многое, и через несколько мгновений в него укладываются и огромные черные сани, замершие на дороге среди машин, и запряженная в них исполинская вороная пара, бьющая блестящими копытами по припорошенному снегом асфальту. Лола в изумлении смотрит на залитые глазурью инея щербатые полозья, на резную округлую спинку, на лошадей, возвышающихся даже над стоящими рядом джипами где-то на метр. Фары машин и огни города не озаряют ни сани, ни коней, те кажутся провалом тьмы, поглощающим любой достигающий их свет. Лошади фыркают, гнут тугие шеи, дергают головами в невидимой упряжи, черная грива — завитки дыма — льется по воздуху, скатывается по крутым лоснящимся бокам. Лола переводит взгляд дальше, ей движет слепое детское любопытство и что-то еще, чему она пока, в силу возраста, не может найти названия. За конями виднеется смутная фигура, кто-то сидит на облучке, задиристо изогнувшись, залихватски подбоченясь, по-хозяйски оглядывая красавцев-коней: видала какие? мои!Лола не может разглядеть лица, не видит даже, мужчина это или женщина, но ей вдруг нестерпимо хочется вырвать пальцы из отцовской руки, пробежать между пятнами света и машин и оказаться там, рядом с выдыхающими клубы пара лошадьми, могучими санями и их невидимым возницей.

Светофор наконец загорается зеленым, акции возвращаются к своему законному хозяину, и папа сжимает пальцы Лолы: пойдем, пора. Она поворачивает голову, надеясь поймать его взгляд и показать сани и лошадей, но, когда смотрит на дорогу снова, там уже ничего нет, только машины взрыкивают моторами, дрожат в нетерпении,соревнуясь, кто первый сорвется вперед. Лола моргает, недоуменно хмурит черные, как у папы, брови, но реальность врывается обратно новой трелью звонка, и через мгновение Лола семенит коротенькими ножками в зимних ботинках через горки разнесенного шинами снега, разглядывая леденец-огонек в приближающейся витрине.

В Долгую Ночь принято бодрствовать даже детям, но накануне, в Последний Вечер, всех укладывают спать, и Лола уже два часа мается под одеялом, пытаясь заснуть. Ей душно, жарко, скучно. Сине-белая пижамка со снежинками кажется неудобной, ноги мерзнут, а голове жарко, и вообще тянет пореветь. Но Последний Вечер — тихое семейное время, когда родители зажигают на столе свечи и говорят шепотом, беззвучно шевелят губами, вспоминая усопших, просят Матерь осветить им путь в Вечный Рассвет своим Факелом. Мама шепчет имена своих родителей, покинувших ее слишком рано, вытирает мокрые глаза аккуратно сложенным белоснежным платком, сжимает золотой нательный факел на цепочке — скорбные губы почти касаются золота божественного пламени. Дорогой вечной ночи идут те, кто не признает Матерь, блуждают в темноте.