Книга Зимняя почта, страница 55 – Саша Степанова, Анастасия Перкова, Оксана Багрий, и др.

На этот раз Лола молчит. Никому не рассказывает о том, что видела.

Дети умнее, чем кажется.

3

К восьми годам Лола потихоньку начинает забывать детские гимны: мама, успокоенная ее молчанием и понятным поведением, больше не настаивает на регулярном посещении церкви, и Искра Мария, хоть и встречалась с Лолой еще пару раз, улыбалась ей искренне приветливо, ничем не выражая скрываемого беспокойства. Лола превращается в обычного ребенка: в меру капризного, в меру покладистого, немного молчаливого, немного фантазера.

Во всяком случае, так все думают. Ее любовь к Долгой Ночи и Яркому Дню становится в семье предметом шуток, и папа мягко журит Лолу: нельзя так любить подарки и ждать их весь год. Лола улыбается и говорит, что дело не только в подарках, что ей нравится сидеть со всеми за столом и ждать сошествия Огня. Родители переглядываются: я же тебе говорил; знаю, но я тогда заволновалась.

Что на самом деле нравится Лоле, она никому не говорит.

В эту зиму Лола смелее.

Она сама распахивает дверь, когда замечает, что на перекрестке вновь сгустилась темнота. Неслышно крадется к двери, и, когда ее охватывает порыв ветра и холода, отдаваясь румянцем на детских щеках, она улыбается. Домашние туфельки на мгновение замирают на пороге, но все-таки делают решительный шаг вперед, и темнота ложится на плечи, укрывает ее шелковым плащом. Из теней проступают очертания коней, слышится их горячее дыхание, Лола даже видит вырывающийся из их ноздрей пар. Посверкивает лед и иней на черных санях, и Лола сама не замечает, как идет к ним, не чувствуя ни холода, ни снега, который белым ковром обнимает ее ноги.

Внезапно она оказывается так близко, что может протянуть руку и коснуться лошадей — и она тянет и касается, и лошади тыкаются мордами ей в ладонь и всхрапывают, ластясь. Бархатные морды под детской ладошкой совсем не страшные, носы теплые и живые, и Лола тихо смеется, забыв обо всем на свете.

— Нравится?

Лола оборачивается, оказываясь ровно между коней, как между двух стражей, словно они могут защитить ее от говорящего. Тени стекают с него — того, кого она видела в детстве на перекрестке и после, из окна, и когда выбегала встречать папу, а встретила волшебство и тайну. Лола кивает, разглядывая во все глаза того, кого после будетназывать Тенью.

И время останавливается.

Зимние ночи долги и темны, и отсутствие Лолы никто не замечает. А может быть, для них — тех, кто остался в тепле и свете, — она и не исчезала. Может быть, мир расслоился, словно открывшийся бутон, и Лола осталась на одном лепестке, а ее семья — на другом.

Опершись на руку Тени, услужливо подсадившего ее, Лола забирается в сани, проводит ладошкой по заледеневшим перилам, зарывается пальцами в черную шкуру, расстеленную на сиденье, вдыхает смоляной холодный запах старого дерева. Оборачивается с восторгом — такая маленькая в таких огромных санях, — и Тень, мимолетно улыбнувшись, запрыгивает на облучок, оглядывается задорно — только треплет черные кудри ветер да сверкают озорно темные, как вода в проруби, глаза — и ударяет невидимыми поводьями. Лошади вскидывают головы, издают грудное ржание, от которого дрожит земля, и срываются с места.

И несутся сани, и крошится под тяжелыми копытами реальность, скользят обледеневшие полозья по ночному спящему миру, а Лола едва может дышать от восторга. Она стоит, прижавшись к краю саней, у Тени за спиной, и во все глаза смотрит на проносящиеся мимо огни городов, на ветви деревьев, касающиеся саней словно в приветственном жесте, и чувствует, как воздух гладит кожу, как ветер перебирает волосы, вплетая в них снежинки, к глазам почему-то подступают слезы, а сердце наполняется восторгом. Восторгом и ночью.