Книга Солнце в силках, страница 32 – Марина Сычева

Чоррун свел брови, зашипел, как масло, принимающее в себя раскаленный клинок:

– Складно говоришь, ойуун, да нет в твоих речах той мудрости, которая рождается заботой сильного о слабых. Я вижу, как меняется твой взгляд, и чую затаившееся в тебе Нечто. Не оно ли руководит тобой? Задумайся!

– Не лезь не в свое дело, кузнец, – тихо ответил ойуун. – Что до детей… Ты спросил, я ответил – больше мне добавить нечего.

Чоррун поднялся, едва не опрокинув на себя остатки питья, выругался и тяжелой походкой двинулся прочь, спиной ощущая неприязненный взгляд желтых глаз.

Слово сказано. Если ойуун не хочет изменить решения, кузнец сам приглядит за Тураах.

– О Хозяин-господин тайги, услышь: да смягчится грозный лик твой, да жестокий норов твой уподобится нежному пуху соболя, да пролягут тропы твои, полные снеди, в стороне от моей – большего не прошу, – удаганка поклонилась могучим стволам. Медведя в тайге встретить опасно в любое время, а весной – и того подавно. Потому и не ступит в лес ни один человек, не испросив милости у косолапого.

Высокие своды тайги расступились, впуская Тураах в жилище богача Байаная. Зеленые лапы остроконечных елей перемежались с еще голыми ветвями лиственных деревьев, но воздух уже полнился взволнованным щебетом птиц.

Оставив улус за гордыми спинами деревьев, Тураах почувствовала себя легче. В лесу не было места ревности и зависти – бешеным волкам, терзавшим ее душу. Здесь не было тихих пересудов, не было Табаты, важно беседующего с соседями, не было даже до мурашек пробирающего взгляда в спину, преследующего удаганку последнее время. Обернешься – никого, только тревога не оставляет.

Гнетущее чувство усиливалось раздраем в душе Тураах. Зарождающаяся в Нарыяне жизнь сияла ярче и ярче. Живот матери округлился, и все помыслы ее были теперь устремлены к ребенку под сердцем. Тураах все острее чувствовала одиночество. Неужели и отец, чьего возвращения ждали со дня на день, узнав о ребенке, забудет о ней?

Зависть прочно укоренилась в душе Тураах. Зависть к еще не родившейся сестре, отнимающей у нее последние крохи тепла, зависть к внезапно принятому в улусе Табате. Он выполнял мелкие поручения ойууна: относил заговоренный отвар матерям хворавших детей, передавал наставнику, не любившему появляться в деревне, просьбы и дары соседей. Доля почтения и благодарности перепадала и ему. Тураах же завидовала мучительно, а затем изводила себя чувством вины за постыдные мысли.

Влажная земля, покрытая жухлой прошлогодней травой, чавкала под ногами. Кое-где в низинах еще белели островки снега. Жирный запах почвы и сладковатый аромат сопревшей травы щекотали ноздри. Тураах шла, вдыхая насыщенный воздух и вслушиваясь в голоса птиц, и с каждым шагом ее плечи расправлялись. Мелькнул в стороне знакомый поворот к уутээну, обозначенный вросшим в землю остроконечным валуном. Зима наверняка оставила свои отметины на ветхом укрытии, но поворачивать туда не хотелось: раньше друзья латали укрытие вместе, прийти туда одной значило лишний раз увериться в своей неприкаянности.

Тураах двинулась дальше. Тропинку пересек звонко поющий ручеек, потом еще один, и еще. Тураах вслушалась в их нестройный перезвон и вдруг поняла, куда несут ее ноги, – к леднику на вершине сопки.