Книга Солнце в силках, страница 75 – Марина Сычева

– Нет смысла дальше бить ноги о камни, на крыльях добраться до вершины проще. – Тураах улыбнулась сестре-вороне. – Подкинем в гнездо воровке еще одного птенца?

Птенцов действительно было трое. Они задирали головы и требовательно вопили. Да, не мама, но, глядишь, покормит.

Тураах снизилась и разжала когти – в гнездо шмякнулась серебристая рыбина. Птенцы ринулись на угощение, началась склока. Крупный, с серым хохлом на голове птенец оказался шустрее, схватил рыбину и принялся трепать. На брата налетел второй, попытался завладеть угощением. Во все стороны полетели пух и перья. Третий птенец, маленький и хилый, сунулся было к братьям, но тут же был оттеснен. Недовольно клокоча, он уселся в стороне и внимательно следил за потасовкой: трудно быть самым слабым в семье, но при должной изворотливости и тебе может достаться сочный рыбий хвостик.

С птенцами все ясно. Тураах еще раз пронеслась над гнездом, внимательно его оглядывая. Вдруг задачка окажется нетрудной и удастся обойтись без жертв?

Наивная надежда… Гнездо было полно пуха и перьев, битой скорлупы, разномастных костей (лишь бы не человечьих!) и какого-то сора. И почему она не спросила Юёдюёна, велика ли его жемчужина? Зоркий вороний глаз различил обрывки конской упряжи, сплетенную из бересты корзинку и колотушку. Шаманскую колотушку Табаты!

Крылья свело судорогой. Тураах ухнула вниз, едва не потеряв вороний облик. Нет, нет, нет. Проклятая птица! Если Табата погиб здесь… Кровь – лучшая плата за кровь!

«Вжи-и-их!» – черной стрелой пронеслась над гнездом Тураах. Сидящий поодаль от потасовки птенец завертел головой – и взвыл от боли. Острые когти пронзили глотку, пух на груди обдало чем-то горячим и красным. Птенец булькнул и затих.

Вкус крови пьянил так, что удаганка едва сдержалась, чтобы не наброситься на занятых добычей птенцов. Они еще нужны: вдруг их мамаша вернется до того, как удаганка отыщет жемчужину.

Извалявшись в крови и пухе, Тураах оттащила тельце птенца к краю гнезда и сбросила вниз. Маскировка нехитрая, но прибавить к ней чары – и на какое-то время должно хватить. Вернувшись на место, где несколько мгновений назад восседала ее жертва, удаганка замерла.

Птенцы терзали остатки рыбы, то и дело переругиваясь между собой. Тот, что покрупнее, выхватил последний кусок прямо из-под клюва у брата и торжествующе забил крыльями, проглотив добычу. Средний возмущенно крикнул и, моргнув, уставился на Тураах. Склонил голову. Щелкнул клювом. «Если эти признают, глядишь, и мамаша обманется», – Тураах издала вопль, подражая голосу птенцов. Братья нестройно откликнулись. Хохлатый принялся трепать тут и там торчавшие ветки. Другой, вскочив на верхнюю площадку, где серела разбитая скорлупа, стал чиститься. То и дело настороженно поглядывая на небо, Тураах оттащила колотушку к краю гнезда и пустилась поспешно разгребать мусор и ветки. Кости, кости, и ни следа жемчужины.

В небе раздалось тревожное «кра» – Серобокая сообщала о приближении хозяйки гнезда.

Кожистые крылья хлопали, поднимая пух и мелкие ветки. В тусклом свете заходящего солнца хищно блестел изогнутый клюв да сверкали черные глаза птицы. Под клювом колыхался сморщенный зоб. Из острых когтей птицы свисала добыча. Птенцы загомонили, подняв ненасытные глотки. Плюх! – в гнездо упала серо-зеленая змея с распоротым брюхом. Ужин подан! Птенцы устремились к угощению (сколько же они способны сожрать?!), погружая клювы в смердящее брюхо. Тураах ничего не оставалось, как присоединиться. К горлу подступила тошнота, удаганка схватила клювом сочащуюся кровью мякоть и принялась остервенело рвать ее, не выпуская из поля зрения стальноклювую птицу.