Онлайн книга «Колдун с Неглинки»
|
— Иди, — велел желтушный. Мирон подчинился. Его мощно мутило от вяленой конечности, запаха желтушного и того, как все это между собой соединилось. По-прежнему держа руки поднятыми, он рванул к раковине и склонился над ней, но ничего не вышло. — Сядь. Мирон послушно опустился на пол и старался не дышать — хотя дышать хотелось отчаянно, — пока его левую руку тянули веревкой к одной батарее, а правую — к другой. Фраппе выбралась из норы постирать носовой платок и с интересом наблюдала за сценой. Этот ходячий труп тем временем развернул непрозрачный пакет со стершейся краской и извлек уже знакомую пилу. — Хороший дом. Соседей нет. — На хрена… — застонал Мирон. — Прости, пацан. Я тебе злане хочу, но поменять надо. Вот эта… — Он отшвырнул обрубок руки и поддал ногой так, что тот подкатился к Мирону и теперь будто указывал на него пальцем. — Десять лет служила. Сам ампутировал старухе одной. — Как ее звали? — Тебе-то что. — Калерия? — Угадал. Спаси мне, говорит, руку, я тебе отплачу, я все могу. Так и сказала: все. Бредит, думаю, бабка в лихорадке. А у меня зуб с утра болел, еще операция эта. Сказал. Она по ладони поводила, пошептала… Тут выпить есть? — В баре. — Ого, пацан… — Он выбрал бутылку водки из запасов Ноа, хлебнул из горла и поднес к губам Мирона. Тот помотал головой. — Зря, зря… — А руку? Можно было спасти? — Нет. Реально нет, не вру тебе. Я ее спросил: если все можешь, чего сама не излечишься? А она: мертвое оживить и живое убить — не про нашу честь. Вот так. Ну, давай начинать. Мирон представил, как вопит от боли, на шум прибегают Алиса и Марта, тут всё в кровище, этот сокрушается о свидетелях, достает свой нож… — Енот, что ли? — Енотиха, — отозвался Мирон чуть слышно. Фраппе как раз навернула круг по кухне и задержалась, чтобы обнюхать руку Калерии. — Фу! Фу, Фраппе, не трогай! — Кусается? Нет? Ну и мода пошла — у кого свиньи, у кого еноты… Когда зубья пилы примерились к запястью, Мирон крупно вздрогнул. — Зачем вам моя рука? — Время тянешь? Ну ладно. — Водка снова булькнула в перевернутой бутылке. — Я умираю, пацан. Сколько дашь мне? — П-пятьдесят? — Мне тридцать семь. — Здоровьечко лет десять как посыпалось? — Ни о чем не жалею. — Он неловко присел рядом. — Есть у меня сестра младшая, любимая, единственная. Красавица — ты бы видел. Стала гулять с дружбаном моим, с-ка, лучшим, с гребаным Виталиком. Береги, говорю, ее, не дай бог пожалуется. А эта тварь мне прям в глаза: ты че, Саня, ты как такое подумал, ну и… Будьте счастливы. Свалил Виталя в армию. Вернулся. Дембель в деревне отмечали. Я тогда в больнице дежурил, в мою смену ее и привезли. Они ей не тело — душу поломали. Думаешь, был суд? Следствие? Ни-че-го. Отбрехались, скоты, типа не с ними была. Там еще баба одна прикрыла… Ладно, долгая история. Калерия подвернулась, когда я сестру в третий раз из рехаба забирал. Ампутация прошла штатно, руку я собирался отправить на гистологию, как полагается, да простона дурачка сделал, как бабка делала, — пальцем в ладонь потыкал. В мертвую ладонь, ха. Загадал выигрыш в лотерею, руку себе забрал. Прикинь — выиграл. Купил тачку и ружье. Сначала Витальку грохнул, потом корешей его. Сижу и думаю: че наделал? Легко парни ушли, всем бы так. Откопал. Домой притащил. Пьяный был в дым. Смотрел то на них, то на руку эту, по-трезвому мне бы такое в голову не пришло. Ну и… Ходят они у меня там теперь, сестре прислуживают. В нетленной красоте кроткого и молчаливого духа. |