Книга Сезон комет, страница 26 – Валентина Назарова

Я осветила фонарем стену над столом. Ее сплошь покрывали фотографии – те самые «полароиды» из романа. Они были приклеены пластилином к рваной карте Америки, зачирканной ручкой, испещренной сигаретными веснушками и отпечатками от кофейных чашек. Вот оно – лето из книги Фрэнсиса. Лето конца света. Сезон комет. Его бесшабашная улыбка, битая «Импала», серые мотели и голубые бассейны, желтая разделительная полоса, величие кукурузных полей, снежные шапки Скалистых гор. Его прозрачные голубые глаза не в фокусе. Фрэнки, совсем молодой, в футболке с Doors, с огромным рюкзаком и с табличкой в руках, на которой красным маркером написано слово «Калифорния». На белой гладкой полоске под каждым снимком ручкой была нацарапана какая-то подпись. «Инстаграм девяностых[9]», – усмехнулась я. Потянувшись к снимкам, я прикоснулась к ним, провела пальцами по глянцевой поверхности. Из множества фотографий меня притягивала одна. Женщина с длинными темными волосами положила голову на плечо Фрэнсиса – так, что лица ее совсем не видно. Они стоят на ступеньках, позади них – стеклянная дверь, и в ней над их головами отражается солнце.

Проведя лучом фонаря по углам, я выхватила из темноты груду туго набитых черных мусорных пакетов. Я подошла и проковыряла в одном из них отверстие – маленькое, но достаточное для того, чтобы просунуть туда палец. Внутри была ткань. Подцепив, я вытащила ее наружу: майка, расшитая бисером – черным по черному. Я продырявила еще один мешок – там оказались женские платья. Наконец под мешками обнаружился огромный чемодан, из тех, которые закрываются на двойную молнию. Внутри лежали пакеты, косметички, какие-то свертки. Среди всего этого я увидела обитую бархатом коробку. Я опустилась на колени, аккуратно положила ее перед собой и открыла. Цепочки, браслеты, кольца. Бижутерия, причем не лучшего качества. Перебирая украшения, я наткнулась на что-то маленькое и округлое с одной стороны, похожее на гвоздь. Извлекла крохотный предмет из паутины цепочек и посветила на него фонариком. Это и правда был гвоздик, маленький, прозрачный с розоватым отливом. В голове зазвучали слова из книги: «Мне придется запомнить все это: комету, темноту, глаза Джеймса и ритмичное дыхание Иззи, закусившей зубами розовую сережку в языке».

Это пирсинг Иззи.

Кто-то вытащил его из ее языка.

Нужно было собрать какие-то доказательства всего, что я здесь вижу, пронеслось у меня в голове. Иначе никто и никогда не поверит мне. Так уже было однажды, так будет и сейчас, если я не сниму все, что вижу здесь, на камеру в своем телефоне.

Сердце так сильно барабанило в висках, что я не услышала рев двигателя подъехавшего «Мустанга». Когда я подняла глаза, Фрэнсис уже стоял на пороге комнаты.

Существует расхожее, но совершенно ошибочное мнение, будто искусство исцеляет. Якобы любое творчество, и особенно писательство, – это нечто вроде бесплатной психотерапии. Ты выставляешь свои неврозы, оформленные в истории, на всеобщее обозрение. Придумываешь персонажей, основываясь на собственных страхах, странностях и пороках. Читатели влюбляются в них. А ты через это тоже начинаешь любить себя. Ладно, может, не любить, но хотя бы меньше ненавидеть.

В моем случае это не так. Представьте себе: чтобы произвести на свет то, что от вас ждут, то, что в абсолютных значениях определяет вашу ценность и является вашей идентичностью, вы должны снова, и снова, и снова погружаться на дно самого глубокого колодца и просыпаться утром самого черного дня вашей жизни – ведь именно там, в темной глубине, прячется нечто, пробуждающее в вас желание говорить. Вдохновение.