Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 148 – Маурицио де Джованни

Ричарди решил, что будет нехорошо ответить священнику отказом сразу после того, как он сам попросил дона Пьерино позаботиться о семье Капече, верней, о том, что от нее осталось.

— Хорошо, падре, — ответил он. — В воскресенье я не буду дежурить, потому что работал прошлую неделю. Я буду там.

Священник захлопал в ладоши от счастья.

— Браво, комиссар! Вот таким вы мне нравитесь! Там будет множество людей, песни, танцы. Хоть один раз устройте себе праздник. И еще вот что: помните, что существуют не только угрызения совести. Есть сожаление, которое еще хуже. Позвольте это сказать вам человеку, который во время исповеди с утра до вечера слушает людей, просящих Бога простить им то, чего они не могут простить себе сами. Если раз в жизни человеку нужно взять инициативу в свои руки, это нужно сделать, чтобы не провести все оставшиеся годы своей жизни, спрашивая себя, что бы случилось, если бы тогда у тебя было чуть больше мужества.

Ричарди встал и открыл рот, словно собирался что-то ответить, но тут же опять закрыл. Наконец он все же заговорил:

— Вы не все знаете, падре. Есть другие… причины, которые не позволяют мне проявить инициативу. Я уже сказал вам: оставьте все как есть, забудьте тот бред, что я наговорил вам сегодня вечером. Может быть, я просто устал: это расследование было нелегким. До встречи в воскресенье.

На следующее утро, придя в управление, Ричарди был готов к борьбе с чувством, которое испытывал каждый раз, когда заканчивал расследовать убийство, — ностальгия с примесью разочарования и бешенства.

Самым нелепым чувством в этой смеси была ностальгия. В каком-то смысле комиссар скучал без мыслей о законченном расследовании. Расследуя преступление, Ричарди всегда был как одержимый: мысли о нем в какой-то степени присутствовали в уме комиссара, чтобы тот ни делал в течение дня. Его ум непрерывно работал над раскрытием преступления, и, когда эта постоянная мысль, кончив свое дело, угасала, комиссару начинало ее не хватать. Как будто из комнаты вынесли загромождавший ее огромный предмет мебели, и она в один миг стала печальной и пустой, как была раньше.

Разочарование порождалось тем, что он опять увидел ад человеческой души и извращенных чувств. Все те же страсти, ничего нового.

А бешенство возникало из-за того, что он еще раз осознавал бесполезность того, что делал. Чего он, в сущности, добился, выяснив, что София Капече убила Адриану Муссо ди Кампарино? Что будет теперь с двумя детьми, когда их мать заперта в лечебнице для сумасшедших преступников, а герцогиня мертва?

Записывая в протокол признания убийцы, он думал, что иногда решение, принятое для борьбы со злом, бывает хуже, чем само зло. А против этого решения нет другого решения. По ассоциации с этими мыслями перед его глазами возник призрак жертвы убийства, как будто он был осужден видеть ее перед собой.

Так бывало всегда: на следующий день, после того, как завершал расследование, он сводил счеты со своим даром. После признаний и доказательств, очевидных фактов и улик, его дар напоминал о себе и требовал, чтобы Ричарди обратил на него внимание. Сейчас комиссар снова увидел перед собой Адриану, красивую и высокомерную даже после смерти, с дырой от пули между глаз. Ее руки были опущены вдоль тела, и она, как одержимая, повторяла: