Книга Собор темных тайн, страница 21 – Клио Кертику

– Но разве ты не была рада учиться на архитектурном?

– Я не хотела этого, Кензи, никогда. Просто архитектор – наиболее творческая из всех других специальностей. Будь моя на то воля, я бы уехала в маленькую английскую деревню изучать живопись в какой-нибудь небольшой школе, которую основали в далеком прошлом знаменитые импрессионисты или их последователи.

– Да, я слышал о том, как ты любишь живопись, – сказал я и намотал спагетти на вилку.

– Да, я очень люблю живопись.

Снова повисла недолгая пауза. Думаю, она была необходима после такого резкого начала нашей встречи.

– Но разве Лиам не мечтал поступить на архитектуру?

Ее губы дернулись в попытках выдать улыбку, но ничего из этого не вышло.

– Лиам – исключение, ему повезло, что их с архитектурой любовь оказалась взаимной.

– Это правда, – сказал я, а потом опомнился и отвел глаза.

– Почему мы опять о прошлом? – вдруг спросила Ализ и быстро мне улыбнулась. Ее взгляд метнулся к реке.

Несколько минут мы ели в полнейшей тишине, и только в этот момент я почувствовал какую-то неловкость. Не когда она обняла меня или впервые заглянула прямо в глаза за столь долгое время, а когда тема диалога завела нас в дебри прошлого.

– Почему ты написал мне? – вдруг спросила Ализ, так резко, что я чуть не поперхнулся. – Не думай, что я не рада встрече, просто почему именно спустя так много лет?

Я безудержно хотел поделиться, что мне не хватает тех времен, что я, как ни старался, не смог отпустить прошлое, что я постоянно думаю об этом, что даже пишу рукопись, но все внутри меня противилось тому, чтобы сказать ей правду.

Я боялся предстать в ее глазах все тем же студентом, который переваривает, переживает одно и то же, который не научился жить и строить карьеру, не научился существовать вне каменных стен университета, вне страниц учебников, вне своей комнаты в кампусе. Существовать вне томности осенних одиноких вечеров.

Я снова повторял одну и ту же ошибку, я боялся чужой осознанности и зрелости.

Я боялся не только ее – это распространялось на всех. Сколько раз я допускал эту ошибку с Фергюсом, с Лиамом, с Жаном Боррелем. По итогу Фергюса смешили мои шутки, Лиам уважал мое мнение, а Жан Боррель по достоинству оценивал мои работы. По правде сказать, я боялся всего и сразу и только позже понял, что, оценивая себя со своей же точки зрения, упускал многие свои грани, которые другие ценили.

В тот вечер мы покинули ресторан, и мы прошли вместе несколько остановок, прямо как в студенчестве, несмотря на то, что ее автомобиль остался припаркованным возле места, где мы ужинали. Мы больше не разговаривали на важные темы, просто перекидывались замечаниями по поводу прохожих, хобби, книг. Ализ наверняка поняла, что я сам расскажу о том, что меня тревожит, тогда, когда придет время, и потому тактично говорила ни о чем. Она была настоящим мастером в этом.

– Мы непременно должны увидеться снова, Кензи, – сказала она на прощание. – Зови меня на чай.

Но я знал, что не позову.

Когда я попрощался с ней и она пошла обратной дорогой к своему автомобилю, я стоял и думал о том, как было бы прекрасно проводить ее обратно. Как было бы прекрасно поделиться с ней настоящими мыслями. Возможно, тогда она, подобно всем остальным, не осудила бы меня.