Онлайн книга «Ангел с черным крылом»
|
Уна попросила второкурсницу подменить ее на пару минут и вышла на балкон. Она очень хотела стянуть пузырек с бренди и тайком глотнуть немного. Но вместо этого взяла чашку горячего чая, которая отчаянно дребезжала о блюдце в ее дрожащих руках. Уже начинало смеркаться, и лужайку закрывали длинные тени. Но воздух еще не растерял солнечного тепла с легким ароматом крокусов и лещины. Прощальные солнечные лучи танцевали на глади реки, несущейся на юг в сторону почти достроенного Бруклинского моста. Она отхлебывала чай мелкими глоточками… и больше не могла сдерживать слез. Последний раз она нарушала свои правила и давала себе волю поплакать очень давно, много лет назад. Ведь когда человек плачет, он выглядит слабым. А слабых подчиняют и используют. Но каким же облегчением было наконец выплакаться. Эти очищающие душу слезы, затуманившие ей глаза и капающие с ее ресниц… И она даже не знала толком, по какому поводу или по кому она плачет… По мужчине из Бауэри? По его жене и дочурке? По мистеру Кнауфу и случаю с эфиром? Дейдре? Дрю? Слезы лились и лились. Уна села, отставила чашку в сторону и обхватила руками колени. Она думала о маме. И о себе… Она вспомнила, как однажды они вместе пошли на рынок на Вашингтон-Сквер за устрицами и овощами. Иногда – и это были самые прекрасные дни в ее жизни – мама покупала еще и апельсин и чистила его по дороге домой. Она вспоминала, как сидела у мамы на коленях перед печуркой и слушала, как она в который раз читает одно из редких писем папы с фронта. Ее голос ни разу не дрогнул. Даже когда он написал о том, что его серьезно ранило в ногу шрапнелью. Однако в тот вечер она разрешила Уне забраться к ней под одеяло и проспала с ней в обнимку до самого рассвета. Годы до войны Уна помнила весьма отрывочно: вот мама звонко смеется, вот папа пиликает на скрипке, вот с кухни пахнет яблочным пирогом, а вот они идут, принаряженные, на воскресную мессу и она скачет между мамой и папой, повисая у них на руках. Да, это, пожалуй, правда: мама с таким рвением занялась благотворительностью именно после возвращения папы с войны. Но к тому времени дома стало совсем неуютно: мама почти никогда не смеялась, скрипка где-то пылилась, и ужинали они молча. Но только сейчас Уна поняла, что вряд ли можно осуждать маму за желание как можно реже находиться дома, равно как и отца за то, что он вернулся с войны сломленным. Но и себя девятилетнюю не стоит ей винить за то, что она приняла безмерное горе за ненависть и так толком и не оплакала свою мать. Уна сидела и плакала до тех пор, пока не услышала чьи-то шаги. Подняв голову вверх, она увидела, что к ней торопливо приближается Эдвин. Она поднялась на ноги и промокнула мокрые от слез глаза рукавом. – Уна, что случилось? Она отступила на шаг, опрокинув чашку и блюдце. Чай разлился и закапал на балкон этажом ниже. Хоть посуда не разбилась. Оба присели, чтобы поднять чашку и блюдце, и их пальцы соприкоснулись, когда они одновременно схватились за блюдце. – Я подниму, доктор, не беспокойтесь! Эдвин вздрогнул, встал и облокотился на перила балкона. – Ненавижу, когда ты так делаешь! Называешь меня «доктор», словно мы не знакомы. Словно и не целовал я тебя миллион раз. Словно я не… – Тише ты, вдруг услышат? |