Книга Сборщики ягод, страница 31 – Аманда Питерс

Тетя Джун расстраивала мою матушку. От ее «либеральных взглядов» мать краснела и теряла дар речи. Мать не одобряла ни ее ментоловые сигареты, ни убеждение, что женщине для счастья не нужен мужчина. Тетя была «самостоятельная женщина» – эти слова мать произносила с отвращением и вскидывала руки. Зато тетя Джун танцевала со мной в гостиной, подсовывала мне сигнальные экземпляры интересных книжек, которые собирались выпускать у нее в издательстве, а однажды, когда мне было тринадцать, дала попробовать джин. Мне он показался отвратительным, да и до сих пор кажется, но такой уж она была, моя тетя – полная противоположность матери. Их отношения всегда ставили меня в тупик.

– С твоей тетей Джун иногда бывает так тяжело, Норма, – говорила мать, кладя трубку после очередного часового разговора с ней. Однако если тетя Джун слишком долго не появлялась, она начала причитать, что соскучилась. Я завидовала этим их странным сестринским отношениям. Мне тоже хотелось брата или сестру, и я не стеснялась доносить свое желание до родителей, хотя и знала, что делаю матери больно. Я перестала просить об этом только после того, как она пролежала неделю в постели с головной болью. Но, кроме тети Джун, несмотря на ее явные недостатки, у матери не было никого, если не считать отца и меня. У нее не было ни одной подруги. Были, конечно, дамы из церкви, но их подругами не назовешь. По воскресеньям, стоя кружками у церкви, они разговаривали делаными высокими голосами, увязая невысокими каблуками в мягкой земле, неприкрыто рассматривая и оценивая друг друга. Темы разговоров ограничивались погодой, непослушными детьми и рецептами.

Следующий после моего опоздания день выдался необычно теплым. Помню весеннее кваканье лягушек в мелком пруду в леске за домом и мысль о том, что скоро лето. Отец стоял перед грилем и жарил гамбургеры, а мать и тетя Джун сидели и тихо разговаривали за вином и мятным джулепом, отставив стаканы с холодным чаем.

До сих пор не вполне понимаю, что заставило меня заговорить, может, потому, что под лучами теплого солнца моя кожа уже начала темнеть, да и в глубине души я верила, что тетя Джун никогда мне не солжет. Теперь больно осознавать, что это было не так, но я пытаюсь ее простить.

– Как звали моего прадедушку? Итальянца.

Тетя Джун откинулась в шезлонге, подставив лицо солнцу, и покручивала бокал с вином в руке. Я сидела на верхней ступеньке лесенки, спускающейся на задний двор, в котором провела бо́льшую часть детства. Двор с могилами хомячков, майских жуков и пупса, давно уже забытыми.

– Какой еще прадедушка-итальянец? – Тетя Джун выпрямилась и поправила панаму, надвинув ее на глаза. – У нас одни сплошные ирландцы, со времен еще до Великого голода. Впрочем, слышала раз, что где-то там могли затесаться и мавры. – Она подмигнула, а мать с отцом озабоченно переглянулись.

На моих глазах недожаренный гамбургер шлепнулся на землю, когда отец переворачивал его. Он вполголоса выругался и отбросил его ногой.

– Это с моей стороны, Джун. Мой дед был итальянец, насколько я знаю. – Он запнулся, и тетя Джун, искоса взглянув на него, медленно отпила вина и повернулась ко мне.

– Точно, вечно забываю, что у тебя не только мать, но и отец. – Она рассмеялась чуть громче и веселее, чем заслуживала шутка. – А почему ты спрашиваешь, Тыковка?