Книга Сборщики ягод, страница 81 – Аманда Питерс

– Я нанял молодого парня покрасить дом, местного. Он содрал старую краску, взял плату за первую неделю, и больше я его не видел.

В гараже стояла впечатляющая стойка с ружьями, квадроцикл и висела неосвежеванная туша оленя. Мужчина указал на жестянки с краской, стоявшие на полу.

– Сколько, думаешь, тебе понадобится времени, чтобы покрасить весь дом?

Я вышел из гаража, прогулялся вокруг здания.

– Два слоя, одна сторона за день. Две стороны меньше других. Сейчас лето, можно работать допоздна. Наверное, дней шесть.

– Отлично, приступай завтра.

Он надел толстые кожаные перчатки и, взяв нож с широкой рукояткой и еще более широким лезвием, повернулся к оленю, который висел с высунутым языком и помутневшими глазами.

– Я думал, может, сегодня начну.

Возможно, благодаря Божественному провидению в этот момент у меня заурчало в животе. Глаза мужчины сузились, а уголки рта поползли вверх.

– Давай так: я заплачу тебе за первый день, и начинай завтра, на рассвете.

Он стянул одну перчатку, сунул руку в карман и вручил мне пятнадцать долларов. Я взял деньги и пошел к пикапу. Я был благодарен ему, но не собирался этого показывать. Не люблю, когда кто-то имеет надо мной подобную власть.

– На рассвете! – крикнул я через плечо.

Забегаловка, которую я заметил раньше по дороге, уже заполнялась к ужину, и я заехал на парковку, едва не оставив в рытвине колесо. Внутри висела табличка «Садитесь за любой столик» с пририсованной карандашом улыбающейся рожицей в уголке. Я взял с маленькой металлической стойки открытку, а когда подошла официантка принять заказ, попросил у нее ручку. Я заказал чизбургер с картошкой фри и колу, а потом перевернул открытку и начал писать: «Дорогие мама и папа, простите меня, пожалуйста». Хотелось написать что-то еще, но слова растворились в чаду, стоявшем внутри заведения. Я перевернул открытку картинкой вверх, оставив свое извинение прозябать в темноте.

Теперь еда не оказывает на меня такого действия, как в тот день, – с тех пор как меня начали лечить, сначала чтобы поставить на ноги, а потом чтобы продержать в живых еще чуть-чуть, все отдает металлом. Несколько недель назад я отказался от процедур. Знай я заранее, что лечиться бесполезно, я бы отказался от уколов и химиотерапии, лишь бы вкус еды оставался таким же, как раньше. Но тот чизбургер был самым вкусным в моей жизни. Из него брызнул горячий жирный сок и обжег мне губу, оставив маленький красный волдырь, но я не обратил внимания. Очистив тарелку, я взял открытку и спросил, как проехать к почте. Это была первая из многих открыток, которые я отправил домой вместо себя. Мама до сих пор, даже когда я лежу на смертном одре, припоминает мне, что я разбил ей сердце – ни разу не позвонил, ни разу не навестил.

«Все дети меня бросили. Исчезли, умерли, сбежали. Иногда думаю – что я такого сделала, чтобы заслужить это». Теперь, на старости лет, она позволяет себе немного виски. «Чего ради беречь печень, когда все остальное отказало», – так она говорит.

Я подъехал к дому в конце улицы, когда над простирающимися за ним полями показалось солнце.

– Рад, что ты вернулся. – Мужчина швырнул окурок на землю, раздавил его ногой и указал на банки с краской.

На тот дом ушло семь с половиной дней. Стояла жара, и от насекомых не было спасу. В конце четвертого дня, когда я мыл голову под шлангом, он вышел из дома с бутылкой пива в каждой руке и предложил мне одну.