Книга Презумпция виновности, страница 419 – Макс Ганин

Вернувшись в барак, Гриша связался по телефону со своей тётей и рассказал ей в подробностях сразу о двух процессах – сегодняшнем и вчерашнем. Сделал акцент на двух бесплатных адвокатах и контрасте в их работе и отношении к делу.

– Я долго ждал, когда она спросит, почему у меня бесплатные адвокаты, а не хорошие платные, – подумал во время разговора Гриша и сам же себе ответил. – У неё всегда один и тот же стандартный ответ на все мои просьбы о деньгах – всё в деле, и нет возможности оперировать крупными суммами.

Ему даже пришлось прервать разговор, будто их разъединили. Он не мог дальше с ней говорить из-за обиды на самого себя.

– Я сам заслужил своими поступками и своейжизнью такое к себе отношение и теперь хлебаю всё это ситечком, – снова подумал он и решил позвонить Ларисе. Она была занята на работе и не смогла с ним поговорить.

Вот тут стало совсем грустно и печально. Раньше она бросала все свои дела, когда он звонил, и летела с телефоном в свободный от посторонних ушей уголок, а теперь даже не захотела прерваться на минутку и выслушать его. Остаток дня он провёл за нардами, чтобы отогнать все плохие мысли и обиды, потом вечером впялился в телевизор и дождался «семейников» с работы. Совместный товарищеский ужин вернул его в правильное русло, а шутки и анекдоты харьковчанина Миши окончательно отогнали хандру.

На следующий день Тополев обратился к начальнику ОВР Яровому с просьбой выяснить через его каналы на «семёрке», куда подевались поощрения из личного дела, и как такое могло случиться. Главный отрядник внимательно выслушал Гришу и пообещал помочь.

В лагере, как и обещал Болтнев, возобновились комиссии по УДО. Первая состоялась 25 января. На ней озвучили, что теперь это будет регулярно, чуть ли не еженедельно по средам. Но, как и прежде, всем осуждённым по экономическим преступлениям в поддержке колонии отказывали, как впрочем, и в поощрениях. Такова была установка Тамбовской управы, а им, видимо, её спустили сверху из Москвы. На этой волне отказов пролетели с выходом условно-досрочно и Переверзев с Иванниковым, что вызвало у них приступ бешенства с последующей апатией и легкой депрессухой у последнего. Как обычно, после таких событий большинство начинало проклинать власть, президента, вспоминать о несправедливости системы и о каждом вложенном в зону трудовом рубле, бессонных ночах на «промке» и прочей своей активности. Блатные злобно и ехидно хихикали по поводу всеобщей «шляпы» по УДО для 159-чиков и активно зазывали их к себе на чёрную сторону, объясняя, что за те деньги, которые неудачники потратили на свой обещанный администрацией пропуск домой, у них в бараках можно жить припеваючи, не испытывая сложностей режима и лишений в красных отрядах.

У Евсеича – нового завхоза столовой – начались огромные проблемы, как с администрацией, так и с блаткоммитетом из-за отказа кормить смотрящих и их подпевал спецпайками и дополнительным питанием, переведя всех разом на баланду, качество которой благодаря этому улучшилось.Некоторых это не устроило. Блатных по понятной причине – конец сладкой жизни и единообразие с остальными зэками, а замначальника колонии по тылу лишило возможности воровать, как прежде, продукты, списывая все недостачи на кражу с чёрной стороны. Теперь, когда все пайки уравнялись, и исчезла любая возможность так называемой экономии на продуктах в чью-либо пользу, контингент колонии почувствовал разницу в качестве еды до и после реформы Евсеича и забывать об этом явно не хотел, воровать стало невозможно, особенно так, как было раньше. Смириться с этим было трудно, поэтому в столовой начались внезапные проверки и обыски, и не безрезультатно. Нашлись и брага, и спрятанные в укромных уголках говядина и куры. Для этой спецоперации зам по тылу лично на свои кровные приобрёл в магазине мясо, а смотрящий за общим выделил алкашку для подброса в заранее подготовленные своими людьми в столовой тайники. Все находки повесили, как и положено, на завхоза, при этом положенец обвинил его в крысятничестве, а опера в воровстве, но пообещали замять дело, если он добровольно оставит свою должность. Евсеич проявил жёсткость и отказал всем, забаррикадировавшись в своём кабинете в столовой вместе с преданными ему работниками. Скандал разрастался, как снежный ком, и быстро дошёл до сведения начальника колонии Болтнева, который из-за этого ночью приехал из дома в зону и лично пошёл на переговоры с осаждёнными. Наутро столовая работала в прежнем режиме, только в этот раз на завтрак выгнали из бараков всех, даже блатоту. Появившийся из темноты помещения Болтнев громко поздоровался со всеми и разрешил присесть за столы и продолжить приём пищи.