Книга Лекарь из другого мира, страница 2 – Маргарита Абрамова

* * *

Я смотрел на Евгения Семеновича и видел всех нас — умных, компетентных и обученных со спокойствием, таким профессиональным сожалением произносить приговор. Здесь не было места для чуда, потому что чудеса — ненаучны.

— Евгений Семенович, — мой голос нашел какую-то новую, низкую и хриплую ноту, лишенную прежней истерики, — Ваша медицина говорит «все». Моя — еще только начинается. Ваша ограничена клиническими случаями. Моя — одним-единственным. Она оперирует шансами. Я буду биться за сто процентов, которые равны ей. Простите.

Я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Не из бравады. А потому что в тот момент между нами пролегла не просто разность мнений, а настоящая пропасть. Он остался в мире, где медицина — это служанка неизбежного. Я шагнул в пустоту, где медицина — или, вернее, моя воля — должна была стать творцом невозможного.

И единственноймоей верой в этом новом, пугающем мире, оставался я сам. Со своей яростью. Со своей болью. Со своей беспредельной, нерациональной, разрушительной любовью.

Я всегда верил в традиционную медицину, но, похоже, верить можно только в себя.

Вера в нее была моим фундаментом, моей религией. Я презирал шарлатанов, продающих «панацеи» отчаявшимся.

Но что делать, когда медицина становится просто высокотехнологичным сопровождением к заранее известному финалу. Весь этот безупречный карточный домик моей веры рассыпался перед одним-единственным взглядом Олеси. Взглядом, в котором не было страха перед диагнозом, а была лишь усталость от самой борьбы, которую навязывала ей система, частью которой я являлся.

Вера в себя… Что это значит для врача? Это бунт. Это признание, что за пределами учебников и протоколов существует неизведанная территория чужой, уникальной жизни. И, возможно, единственная сила, способная на нее повлиять. Не абстрактная медицина, а конкретная, способная повлиять на нежелание одного человека смириться, и, конечно, окружающая его поддержка.

Мы все еще вместе, и я не собираюсь просто отпускать руки. Олеся просто устала. Кризисы случаются у всех. Это один из этапов. ЭТО НЕ КОНЕЦ!

Уверен, что я могу еще повлиять. Пусть скажут хоть тысячу слов, что я ошибаюсь.

У меня есть право не слушать разумные доводы, потому что слушать их — значит согласиться с ее уходом.

Моя вера в себя была слепой и отчаянной. Она не опиралась на знания, а отталкивалась от них. Это была вера еретика, сжигающего храм, в котором он когда-то молился, лишь бы получить хоть немного тепла для того, кто замерзает.

Но разве можно винить их.

Я всегда избегал этого, потому и выбрал специальность, где не нужно сообщать о смертях. Нейрореабилитолог. Я шел не в онкологию, не в паллиатив, где врачу приходится быть проводником в самую тьму. Я выбрал светлую сторону медицины — реабилитацию, когда в игру вступает борьба за качество жизни.

Борьба, которая начинается после того, как главная битва, казалось бы, выиграна или проиграна. Восстановление нейронных связей, возвращение мышцам памяти о движении, помощь мозгу, пережившему катастрофу, снова собрать рассыпавшийся пазл личности. Это медицина созидания, а не замедленного прощания. Я работал с надеждой, с видимым прогрессом, с благодарностьюв глазах пациентов и их родных.

И именно в реабилитации я близко столкнулся с методами, которые теперь, в отчаянии, казались мне последней соломинкой. Низкочастотные токи для стимуляции мышц, предотвращения атрофии. Микрополяризация для активации коры головного мозга. Все это были инструменты с недоказанной в онкологии эффективностью, побочными эффектами, массой противопоказаний. Для моего врачебного разума они были тупиковой ветвью в случае Олеси. Игрушками. Но для моего отчаявшегося сердца они стали символом действия. Любого действия.