Книга Ведьмина Ласка, страница 20 – Мию Логинова, Алана Алдар

— На лавку ногу примости, — подсказываю, как будет удобнее всего.

Вася послушно укладывает ногу, на которую тут же прыгает фамильяр.

— Горячий какой, — ахает девчонка.

— Сейчас заберёт твою боль, потерпи чуть.

Потёршись мордой об ногу, котан отступает, демонстративно облизывая лапы.

— Ну а теперь и ты меня проводить можешь, — улыбаюсь. — Ступай спокойно.

Неуверенно Василиса опускает ноги, становиться с опаской. Слежу со странным удовольствием, ну точно как батя, что радуется первым шагам своего детёнка. Наблюдаю с улыбкой, как делает неуверенные шаги, подпрыгивает и хлопает в ладоши.

— Класс! Не болит совершенно!

— А то! Ну а теперь, — чешу затылок, — пойду я. Пока ещё больше не начудили.

— Завтра жду? — переспрашивает она, провожая к калитке.

— Как и договаривались, — киваю. Тем более, странный гость так и не появился. Подозрительно.

— Тогда, — вновь румянец раскрашивает её белые щёки, — до завтра?

— Да, буду на обед, вкусняшки с меня, за причинённый ущерб.

— Спасибо, — кричит уже, когда сажусь за руль.

— За что?

— За правду.

Емеля

— ПОДСЛУШИВАЕШЬ?! — злой, писклявый шёпот колет в подреберье. Дёрнувшись, оборачиваюсь на звук. Едва не свалившись, цепляюсь пальцами за штанину, прыгаю цаплей на одной ноге, больно бьюсь о ножку стола. На столешнице в сумерках сеней сидит кукла. Тряпичная. Живая. Я если б не был уверен, что лаской нигде не налакался, точно б решил, что белки пришли навестить.

Не прям уж я алкаш безнадёжный, в самом деле… Да, вечером бывало, у какого-то двора собираются ребята. Молодёжь и постарше народ тоже. Что ж ещё в деревне делать после работы? Те, кто при деньгах, в "Костях" прописались, остальные, чем богаты. Бабка Настасья всем рада, спирт у неё гадость, конечно, зато по карману простому работяге тоже. Не то что забугорное бухло из элитного Кощеевского бара.

В селе говорят, чертовщина творится у них там в заведении. Кто во что горазд рассказывают. Мол, спаивает и потом должником ходишь век на побегушках. Так-то у любого займи и тем же закончишь, Кощеем для того быть не надо, а всё равно болтали, что состояние на костях человеческих сколочено у местных мажоров.

— Чур меня! Бесовщина какая! — синие, не вышитые, не нарисованные, будто живые глаза голодным комарьём впились в рожу.

— Я Всё РАССКАЖУ! — вроде и шепчет, а как молотком по бетону такой звук. Морщусь, оглядываясь. Ещё не хватало, чтобы Васька меня в избе опять спалила незваным гостем, объясняй потом — откуда взялся, да зачем пожаловал. Дураку ясно, что не за сахаром. Она, может, и баба, но не прям чтоб совсем дура… Глаза красивые, умные.

— Да даром мне не надо слушать ещё! — это ж до чего дошёл! С куклой тряпичной беседовать, оправдываюсь, как перед человеком. То ли одичал за всё время в звериной шкуре, то ли сам не знаю, что за дела! К людям всегда тянулся. Чем меньше любили меня, тем больше той любви хотелось. Зависть брала, что другие, меня с виду ничем не лучше как сыр в масле, а я с рождения не пришей кобыле хвост. Только и нужен, что оводов да мух с крупа гонять.

— То-то припёрся ночью, и Ваське под бок сразу! Что мужиком кобель был, что зверем. Говорила я: могила исправит, а всё вторые шансы им подавай! Свет не померк. Тьфу, — кукла неловко поднялась на скрученные жгутики ног и принялась расхаживать по столу. Свет из окна падал длинными тенями и казалась онастрашной, как из фильмов ужаса. У нас с бабкой телевизора не имелось, но в селе на улице аж пять домов были зажиточными. И там видел страхолюден всяких, в девять начинали крутить. Вот один в один! Рот неживой, а шевелится и глаза круглые как блюдца. Зрачок пустой, а смотрит за тобой, аж душу холодом пробирает!