Книга Неугодная жена. Школа для бедных леди Эйтлер, страница 26 – Ирина Манаева

- Конечно, - спешит заверить её Парон. – Это абсолютно безопасная процедура.

- Хочется верить, - со скепсисом замечает Адония, а мне хочется лишь на секунду закрыть глаза.

- От кого цветы, шл.ха, - шлепок по лицу, но не чувствую боли, лишь страх и желание сбежать. Лёня наступает, а я вжимаюсь в стену, которая отчего-то не такая плотная как обычно, она поглощает меня, и вот стою у зеркала, смотря на отражение искажённого злобой лица Кардиуса.

- Где он? – требует ответа артефактор.

- Кто? – не понимаю, но страх нарастает. Прячу в кулаки большие пальцы – так делают люди, что не в силах постоять за себя. Такие, как я. Я одна из них. Смотрю, как приближается отражение мужчины, в руках которого длинный хлыст, и внутренне сжимаюсь, понимая, чем всё закончится.

- Не строй из себя идиотку, Мики! Ты отдала браслет Карфу?

Машинально касаюсь запястья рукой, бросая на него взгляд. Рука пустая, как и вторая.

- Отвечай!

«Плохо, когда не знаешь, а ещё и забыл», - ходит шутка среди моих учеников. Только сейчас она как нельзя кстати, но смеяться с неё никто не будет, потому что кнут чёрной змеёй взметается в воздух и, шипя, опускаясь на мою спину.

- А-а-а, - вскрикиваю по наитию, выгибаясь дугой, но боли нет. Что это может значить?

- Я не позволю делать из себя идиота! Где браслет?

- Не знаю, - отвечаю тихо, не сводя с него взгляда, ощущая небывалую безысходность, когда уже заведомо всё предопределено, и у тебя нет выбора. Искажённое злобой лицо Эйтлера рядом, и руки хватают ворот платья, раздирая его в разные стороны. Оно не поддаётся, и тогда неизвестно откуда он достаёт нож и режет шнуровку. А я?

Я здесь, не в силах двинуться с места, понимая, что наказание всё равно последует. Нити лопаются под острым носом кинжала, и кожа чувствует надвигающуюся бурю. Как только спинка разъезжается, снова хлыст.

Удар. Ещё удар. После седьмого сбиваюсь со счёта, держась за столик и смотря, как серое от гнева лицо мужа подрагивает от неприязни.

Он снова бросает взгляд в зеркало, но тут же уводит, словно ему стыдно за то, что сделал. Хотя, мне кажется, что такие, как Эйтлер не могут стыдиться. Он ревнует. Неистово и безумно, но сказать о том своей жене не в силах. Вместо этого находит всяческие предлоги, чтобы истязать её, лишь бы не признавать, что он слаб из-за любви к этой женщине.

Делает шаг от меня, намереваясь уйти, но что-то в нём противится уходу. Замирает, чуть повернув голову, и я напрягаюсь, стараясь дышать, как можно тише, потому что не понаслышке знаю, как можно привлечь ненужное внимание.

Он может сказать всё, что угодно. Но вместо тысячи «прости» произносит.

- Я буду следить за украшениями, что дарю тебе. Пусть эти шрамы станут напоминанием о том, что ты принадлежишь только мне.

Дверь за ним громко хлопает, а я продолжаю смотреть на выход, потому что в любой момент он может передумать и вернуться…И отчего-то нет слёз.

- Небесная мать, к тебе взываю. Будет воля твоя, будет сила твоя, будет вера твоя. Не оставляй нас в земных горестях, будь добра и милосердна к оступившимся, даруй небесные всходы, коими жив человек. Взгляни на сущее с высоты своей, проводя нити к добру и свету.

Веки дрожат, и кажется, словно на них положили целый пуд, только всё же удаётся открыть. Вижу склонившуюся девушку в молитве, раскачивающуюся в такт своим речам. Слова текут, бегут, улетают к тому, кому адресованы, а мне удаётся разлепить ссохшиеся губы, чтобы произнести.