Книга Попаданка, предсказанная дракону, страница 43 – Надежда Фатеева

Слово «сад» в моем прежнем мире означало цветущие клумбы с розами, аккуратные подстриженные газоны и, в лучшем случае, фонтанчик в тени деревьев.

Здесь же оно означало что-то сродни биосферному заповеднику для драгоценных камней, внезапно сошедших с ума от тщеславия.

Мы вошли под сень аллеи, и я остановилась, буквально пригвожденная к месту от изумления.

По обе стороны дороги росли деревья, но их стволы были не из дерева. Они напоминали черный обсидиан или темный с золотыми вкраплениями яшмовый камень, отполированный до зеркального блеска. А листва… Листва была из темно-зеленого нефрита, тончайшего, полупрозрачного, отливающего то глубоким изумрудом, то нежным цветом морской волны.

Каждый лист был совершенным резным произведением искусства, и они тихо звенели на ветру, издавая мелодичный, хрустальный перезвон, совсем не похожий на шелест живых листьев на деревьях в моем мире.

— Лео, неужели… они живые?» — выдохнула я, забыв о предостережении Леодара не восхищаться вслух.

Он, шедший чуть впереди, замедлил шаг. Я увидела, как напряжение в его плечах понемногу спадает.

— В каком-то смысле, — ответил он, и в его голосе снова появились знакомые нотки. — Их корни уходят в жилы земли, полные магии. Они растут, пускают новые побеги, но да, это камень. Нефритовая аллея, каждое дерево посажено в честь какого-либо события в истории Империи.

Я не могла оторвать взгляда, солнечный свет, пробиваясь сквозь нефритовую крону, дробился на тысячу зеленых бликов, окрашивая все вокруг в призрачный, аквариумный свет.

Воздух был прохладным и пах… безмерной чистотой, будто стерильной, почти медицинской чистотой, какая бывает в операционных палатах. Ни запаха земли, ни прели, ни пыльцы. Это было невероятно красиво, безупречно красиво и от этой безупречности по коже бежали мурашки. В Гибельных землях красота была дикой, опасной, но честной. Здесь она была заключена в идеальную, незыблемую форму. Ею можно было любоваться, но в ней нельзя было жить. По крайнеймере, мне.

Мы вышли на открытое пространство — громадную террасу, с которой открывался вид на главную часть садов. И тут мое сердце просто упало куда-то в туфли, сбитые за дни бегства.

Перед нами простиралось поле цветов, но не из лепестков, а из тончайшего хрусталя. Миллионы стеблей, увенчанных чашечками, бокалами, звездами и спиралями чистого, прозрачного кварца, аметиста, горного хрусталя и розового топаза.

Они искрились и переливались в лучах солнца, отражая свет с ослепительной, режущей глаза яростью. Казалось, кто-то высыпал здесь сокровища всей вселенной.

Между ними струились ручьи, но вода в них была не синей, а серебристо-белой, плотной и тягучей, как жидкий металл. Она не журчала, а… пела. Тихо, на высокой, звенящей ноте, которая сливалась в странную, меланхоличную мелодию.

— Расплавленное серебро? — прошептала я обескураженно таращась на это великолепие. — Не совсем, но близко по сути. Это очищенный лунный свет, запечатанный в водах подземного источника, — поправил Лео. Он стоял рядом, наблюдая не за садом, а за моим лицом. — Им нельзя утолить жажду, но зато он никогда не испаряется и не замерзает. Он вечный.

Я обернулась к Лео, в его глазах я искала отражение своего потрясения, может, даже ужаса перед этой неправильной правильностью.