Книга Любимая таю императора, страница 117 – Вера Ривер

Третий раз даже не попыталась. Просто увидела, как он сидит у окна, смотрит во двор — и поняла бесполезность затеи.

Он следит. Не грубо, не очевидно. Но следит.

Вечером четвёртого дня после возвращения вижу его через щель в сёдзи. Сидит в своей комнате. Перед ним — бумага, кисть, тушь.

Пишет. Медленно, сосредоточенно. Иероглифы выводит старательно — я вижу, как он несколько раз макает кисть, как проверяет линию, прежде чем продолжить.

Доклад. Конечно, доклад. Огуро велел ему следить и докладывать. Что я делаю, куда хожу, с кем говорю. Рэн — его глаза и уши здесь, в Киото.

Злость поднимается горячей волной. Хочу ворваться, вырвать бумагу, прочитать, что он пишет обо мне. Но останавливаю себя. Считаю до десяти. До двадцати. До тридцати.

Злиться бесполезно. Он просто выполняет работу. Как всегда.

* * *

Просыпаюсь рано. Очень рано. Небо за окном ещё серое, звёзды не погасли полностью. В доме тишина — только дыхание спящих людей, скрип стропил да далёкий лай собаки где-то за стеной.

Поднимаюсь. Не зажигаю лампу. Одеваюсь в темноте на ощупь — простое кимоно, серое, без узоров. То, в котором можно затеряться в толпе. Волосы собираю в низкий пучок,закалываю одной шпилькой. Никакой косметики. Никаких украшений.

Не Нана Рэй. Просто женщина.

Спускаюсь по лестнице. Ступени знаю наизусть, которая скрипит, которая нет. Обхожу седьмую, она самая громкая. Иду по коридору к чёрному ходу. Мимо комнаты Рэна.

Останавливаюсь у его двери. Слушаю. Дыхание ровное, глубокое. Спит. Наконец-то спит.

Открываю дверь на улицу медленно, по миллиметру. Петли смазаны, не скрипят. Госпожа Мори хорошо следит за домом.

Выхожу. Воздух холодный, влажный. Пахнет росой и дымом, кто-то из слуг уже проснулся, греет воду для утреннего чая.

Иду вдоль стены дома к сараю. Нахожу нужный сарай по памяти. Дверь неплотно закрыта. Заглядываю внутрь.

Кадзу спит на соломе в углу, свёрнулся калачиком, как ребёнок. Храпит тихо — не громко, но слышно.

— Кадзу, — зову тихо.

Не слышит. Продолжает храпеть.

— Кадзу! — громче.

Вздрагивает. Открывает мутные, невидящие глаза. Смотрит на меня секунд пять, не узнавая. Потом вскакивает резко, чуть не ударяется головой о низкую балку.

— Нана-сама?! — голос хриплый от сна, удивлённый. — Вы... это действительно вы?

— Да. Прости, что разбудила.

— Нет, нет! — он торопливо кланяется, потом спохватывается, что в одной набедренной повязке, хватает кимоно с крюка на стене, натягивает на себя. — Честь! Великая честь! Я... я рад! Очень рад вас снова видеть! Рад служить!

Говорит быстро, запинаясь. Глаза блестят — искренняя радость. Он действительно рад. Почему? Потому что я Нана Рэй? Или просто рад, что кто-то его помнит?

— Мне нужно попасть в один квартал, — говорю. — Ты свободен?

— Свободен! Конечно, свободен! Для Нана-сама всегда свободен!

Выкатывает рикшу из сарая. Проверяет колёса, оглобли. Приглашает сесть. Помогает забраться — руки сильные, натруженные, пахнущие потом и чем-то кислым — саке, наверное.

— Куда везти, Нана-сама?

Называю район. Бедный квартал на окраине Киото, где живут ремесленники, мелкие торговцы, бывшие куртизанки, доживающие век в нищете.

Кадзу удивлённо приподнимает брови:

— Туда? Вы уверены?

— Уверена. Мы там уже были когда-то. Помнишь?

Он вспоминает — вижу, как в глазах проскальзывает узнавание.