Книга Любимая таю императора, страница 118 – Вера Ривер

— А, да! Тогда! В... тот... как его...

Не договаривает. Не помнит. Или делает вид, что не помнит, из вежливости.

— К «Серебрянойиве», — подсказываю.

— Точно! К «Серебряной иве»! — кивает энергично. — Сейчас, сейчас, довезу! Быстро довезу!

Берётся за оглобли. Выходит на улицу. Трогается — сначала медленно, потом ускоряется. Бежит ровно, не трясёт. Хороший рикша. Опытный.

Откидываюсь на сиденье. Смотрю, как мимо проплывают дома, заборы, закрытые лавки. Город просыпается. Появляются люди — торговцы с тележками, монахи с чашами для подаяний, женщины с вёдрами, идущие к колодцу.

Считаю повороты. Раз — направо. Два — налево. Три — снова направо. Четыре...

Думаю о Рэне. Он проснётся скоро. Обнаружит, что меня нет. Что будет делать? Поднимет тревогу? Побежит искать? Или просто подождёт — зная, что я вернусь? Потому что мне некуда больше идти?

Пять — прямо через мост. Шесть — налево, в узкий переулок.

Квартал становится беднее. Дома ниже, грязнее. Стены облупленные, крыши латаные. Пахнет помоями и чем-то гниющим. Дети босые бегают по улицам, хватаются за подол моего кимоно — «тётя, денежку, тётя!» Кадзу отгоняет их рукой.

Семь — ещё один поворот.

И вот он. Дом с красной крышей.

Маленький, покосившийся. Красная черепица выцвела, стала розовой. Стены когда-то были белыми, теперь серые. Окна закрыты ставнями. У входа — каменная ваза с мёртвыми цветами, никто не менял их, наверное, месяцами.

— Приехали, Нана-сама, — объявляет Кадзу, останавливаясь.

Выхожу из рикши. Смотрю на дом. Бордель. Тот, в котором я выросла.

— Подожди здесь, — говорю Кадзу. — Не уезжай.

— Конечно! Буду ждать! Сколько нужно!

Иду к двери. Стучу — три раза, негромко. Жду.

Тишина.

Стучу снова — громче. Пять раз.

Шаги внутри. Медленные, шаркающие. Кто-то подходит. Останавливается за дверью.

— Кто там? — голос женский, старый, недовольный.

— Госпожа Мурасаки, — говорю. — Это Нана Рэй. Откройте.

Пауза. Долгая. Потом дверь открывается. Медленно. Скрипит. И я вижу её.

Госпожа Мурасаки стоит на пороге. Кимоно фиолетовое, слишком яркое для утра. Золотые зубы блестят, когда она улыбается.

— Нана? — протягивает она, и в голосе смешок. — Нана-сама собственной персоной? В моей скромной обители?

Не отвечаю. Считаю золотые зубы. Два верхних. Три нижних. Как всегда.

— Проходи, Мики, — говорит она уже другим тоном. Обыденным. Каким разговаривают с собакой, которая вернуласьпосле побега.

За её спиной — лица. Любопытные, испуганные. Девочки высовываются из-за углов, из-за дверей. Узнаю Юки — похудела, щёки впали. Томоко — или это не она? Все они похожи, все одинаковые в этих стенах.

— Мне нужно поговорить, — говорю тихо. — Наедине. Без свидетелей.

Госпожа Мурасаки приподнимает бровь. Одну. Левую. У неё этот жест всегда означал либо удивление, либо расчёт. Обычно второе.

— Наедине, — повторяет она. — Значит, дело серьёзное. — Поворачивается к девочкам, которые так и стоят, вытянув шеи. — Чего уставились? Работать! Полы не сами себя моют! Живо!

Они разбегаются. Слышу шарканье ног, приглушённый шёпот.

Госпожа Мурасаки ведёт меня в глубь дома. Коридор знакомый до боли. Седьмая половица скрипит — сейчас скрипнет. Скрипит. Одиннадцатая тоже. Тоже скрипит. Ничего не изменилось. Даже запах тот же — татами, дешёвые благовония, кислая затхлость.