Книга Любимая таю императора, страница 147 – Вера Ривер

— А если я хочу сделать что-то, о чём буду жалеть?

Он не отвечает. Только смотрит.

Выпиваю третью рюмку. Опускаю её на стол громче, чем нужно.

Жду.

Жду Юки.

Жду ответов.

Жду, что будет дальше.

— Зачем вам девушка? — спрашивает Рэн.

Я смеюсь.

— Для себя.

Он смотрит на меня непонимающе.

Смеюсь снова, на этот раз громче. Сакэ начинает действовать, голова становится лёгкой.

— Чтобы кое-что вспомнить. И найти.

Рэн открывает рот, чтобы спросить ещё, но сёдзи отодвигается.

Входит женщина.

Не девушка. Женщина.

Юки выглядит старо. Двадцать восемь, сказала хозяйка, но можно дать тридцать пять, может, больше. Такие места не щадят. Лицо усталое, под глазами глубокие тени, которые не скрывает даже толстыйслой белил. Кожа на шее дряблая, морщины у рта глубокие. Волосы собраны в простой пучок, без украшений. Кимоно тёмно-зелёное, старое, но чистое, аккуратно заштопанное на рукаве.

Она только что помылась после клиента. Чувствуется запах мыла, щиплющий ноздри. Волосы ещё влажные у висков и на затылке, оставляют тёмные пятна на воротнике. Она торопилась, наверное, не хотела заставить ждать — богатый клиент, надо угодить.

Входит с надеждой в усталых глазах. Надежда на хорошую ночь, на щедрую оплату, на то, что клиент не будет груб, не будет извращаться, быстро кончит и уйдёт.

Смотрит сначала на Рэна — быстрая профессиональная оценка: кимоно хорошее, ткань дорогая, лицо суровое, но не злое, руки сильные. Богатый. Молодой. Красивый. Не пьяный. Везение. Потом переводит взгляд на меня. Улыбается — губы растягиваются, обнажая зубы.

Зубы чёрные.

Охагуро. Чернение зубов железными опилками и уксусом. В Киото и Токио это уже не делают, мода прошла лет десять назад, осталась только у старых гейш и аристократок. Но до провинции всё доходит с опозданием на десятилетие. Здесь ещё считают, что чёрные зубы — признак элегантности. Или просто привычка, от которой некуда деться.

Пример:

Она садится на подушку рядом с Рэном — не слишком близко, соблюдая дистанцию, но и не далеко. Ждёт приглашения пододвинуться. Руки складывает на коленях — пальцы сплетены, костяшки белеют. Нервничает.

Я поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в лицо, в глаза. Долго. Считаю про себя секунды — пять, шесть, семь. Она начинает ёрзать под взглядом.

— Ты меня узнаёшь? — спрашиваю тихо.

Она вздрагивает. Улыбка исчезает. Смотрит на меня внимательнее, всматривается. Брови сдвигаются.

Молчит долго. Секунд десять. Пятнадцать.

Потом глаза расширяются. Зрачки становятся огромными.

— Чика? — Голос тихий, неуверенный, дрожащий. — Чика, это ты?

Киваю медленно, не отрывая взгляда.

Чика. Имя настоящей Наны Рэй? Или то, что дали тут?

Юки смотрит на Рэна — быстрый испуганный взгляд.

— Это мой охранник, — говорю спокойно, почти небрежно. — Не бойся его.

Она не отрывает глаз от него ещё несколько секунд — оценивает, насколько опасен, верить ли моим словам. Потом медленно переводит взгляд обратно на меня.

— Значит, ты та самая, — произносит тихо, почти шёпотом, с благоговениеми страхом. — Нана Рэй. Чика, которая стала Наной Рэй.

Изучает моё лицо, причёску, кимоно — дорогое кимоно, которое стоит больше, чем она заработает за год.

— Про тебя здесь говорят каждый божий день. Каждый вечер. Девочки новые приходят, спрашивают: "Правда, что отсюда одну забрали в столицу? Правда, что она теперь таю — высшая куртизанка?" Я им отвечаю: "Правда". И они надеются. Надеются, что их тоже заберут. — Она усмехается горько, обнажая чёрные зубы. — Дуры. Никого больше не забирали. Никого. Ты одна.