Книга Любимая таю императора, страница 155 – Вера Ривер

Он молчит.

Долго.

Неприлично долго.

Я вижу, как движется его кадык — сглатывает. Вижу, как пальцы сжимаются и разжимаются на коленях. Вижу, как в глазах что-то мелькает — не желание, что-то другое. Растерянность? Страх? Не могу определить.

— Я не знаю, — говорит он наконец. Голос выходит хриплым, будто давно не использовался. — Впервые в жизни не знаю.

Встаёт. Подходит ко мне — четыре шага, пять, шесть. Останавливается в шаге от меня.

Смотрим друг на друга.Я вижу своё отражение в его глазах — бледное лицо без белил, распущенные волосы, тонкое ночное кимоно, сквозь которое проступают контуры тела.

Он поднимает руку. Касается моего плеча. Ладонь тёплая, тяжёлая. Просто лежит, не двигаясь. Потом вторая рука — на другом плече.

И он притягивает меня к себе резко. Прижимает к груди.

Я стою, не двигаясь. Не понимая, что происходит.

Это не то, чего я ожидала. Не то, зачем пришла.

Но руки Рэна вокруг меня. Под ухом слышу его сердцебиение.

Считаю удары. Раз. Два. Три. Четыре.

Напряжение, которое держало меня последние дни, начинает таять. Медленно, как лёд под весенним солнцем.

Поднимаю руки. Обнимаю его в ответ. Вцепляюсь в ткань его кимоно на спине — крепко, отчаянно, как тонущий хватается за бревно.

И мы стоим так. Обнимаемся. Просто обнимаемся. Ничего больше.

Стоим так долго. Я не считаю время — забыла как. Просто стою, прижавшись к его груди, слушаю, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как маятник часов в доме госпожи Мори.

Потом Рэн осторожно, очень осторожно отстраняется. Руки скользят с моих плеч. Он делает шаг назад.

— Ложитесь, — говорит тихо. — Вы устали. Вам нужно спать.

Смотрю на футон в углу комнаты — простой, без украшений, покрывало тёмно-синее, выцветшее от стирок. Одна подушка, набитая гречихой.

— С тобой, — говорю. — Хочу спать с тобой.

Он молчит несколько секунд. Потом кивает. Коротко, один раз.

Подхожу к футону. Руки поднимаются к вороту ночного кимоно — развязываю тонкий шнурок. Ткань соскальзывает с плеч, падает на татами мягкой лужицей.

Ложусь на футон. На бок, лицом к стене. Подтягиваю колени к груди — поза, в которой спала в борделе, когда было холодно и страшно.

Слышу, как за спиной шуршит ткань. Рэн снимает своё кимоно. Складывает его — слышу чёткие движения, привычку к порядку. Потом гасит ночник. Комната погружается в темноту — не полную, немного света просачивается сквозь сёдзи от фонаря в коридоре.

Он ложится за моей спиной. Не прикасается, оставляет расстояние между нами — ладонь, может, чуть больше.

Лежим в тишине. Его рука находит мою в темноте. Пальцы переплетаются.

Сжимаю его пальцы. Крепко.

Лежим так. Голые тела рядом, но не сплетённые в страсти. Просто вместе.

Иоши

Повозка останавливается у тех же тяжёлых деревянных ворот с железными заклёпками. Считаю на левой створке — двенадцать. На правой — тринадцать. По-прежнему несимметрично. По-прежнему раздражает.

Рэн спрыгивает первым. Протягивает руку. Беру её — пальцы тёплые, шершавые от мозолей.

О-Цуру выбирается следом, прижимая к груди узел с вещами. Лицо серое от недосыпа. Всю дорогу не спала — сидела, вглядывалась в темноту за окном повозки, вздрагивала от каждого шороха.

Боится. Всё ещё боится Они. Или боится меня. Не знаю, что хуже.

Ворота открываются бесшумно. За ними двор, выложенный серым гравием. Грабли оставили на нём узор — параллельные волны, как рябь на воде.