Книга Любимая таю императора, страница 172 – Вера Ривер

Рэн откладывает палочки. Вытирает губы тыльной стороной ладони.

Молчание меняется. Становится другим, тяжелеет.

— О-Цуру, — говорит он негромко.

Проглатываю комок в горле.

— У стены. Снаружи. Извозчик тоже.

Рэн кивает. Лицо неподвижное.

— Накрыты?

— Простынями.

Снова кивает. Молчит несколько секунд. Потом:

— Деревня?

— Пустая. Все ушли. Пока я спала — собрались и ушли. Дома, поля, всё бросили. — Пауза. — Они видели твою татуировку. Испугались.

Рэнне отводит взгляда. Не вздрагивает. Не пытается объяснить, оправдаться.

— Правильно поступили, — говорит ровно.

Слово застревает, как кость в горле:

— Правильно?

— Если бы остались — их бы нашли. — Пауза. — Никто бы не остался.

Говорит это так же спокойно, как Окаяма-сан говорил о том, что лечить всё равно придётся.

Спокойно. Обыденно. Как о погоде.

У меня холодеет в животе.

— Нас ищут? — спрашиваю.

Рэн пьёт воду. Ставит чашку.

— Должны. Я отправлял донесения с каждой станции. Письмо уходило с почтовым курьером раз в два дня. Если донесение не придёт вовремя — значит, что-то случилось. Клан пошлёт людей по маршруту. Найдут повозку, тела. Потом следы сюда.

— Сколько времени?

— Дня три-четыре. Может, пять. Зависит от того, когда заметят пропажу письма.

Три-четыре дня.

— Вот как, — говорю тихо.

— Вот как, — повторяет он.

Молчим снова. За окном ветер треплет бумажные стены — шуршит, как живое существо.

— Нам нужно переждать здесь ещё один день, — говорит Рэн. — Мне нужно окрепнуть, чтобы идти. Но завтра уходим. Найдём другой дом, дальше.

— Почему не остаться здесь?

— Запах, — говорит он коротко. Кивает в сторону стены, за которой лежат тела. — Сейчас ещё ничего, ночи прохладные. Но к завтрашнему вечеру начнётся. Сначала слабый, сладковатый. Потом сильнее. Мухи первыми учуют, потом животные. Лисы, одичавшие собаки. Нельзя оставаться рядом.

Говорит о мертвецах так же без эмоций, как говорил о ране. Это его язык. Язык человека, для которого смерть — часть работы.

Но О-Цуру — не часть работы. О-Цуру носила мои вещи. Улыбалась, когда я грубила. Мечтала вернуться в Токио.

— Завтра… — начинаю, и голос дрожит. — По обычаю нужно… нужно похоронить. Омовение, сожжение или погребение. Нельзя оставлять тело непогребённым после второго дня. Душа не уйдёт. Будет бродить.

Рэн молчит долго. Потом:

— Я не смогу копать.

— Знаю.

— А ты?

Представляю: лопата, земля, яма. Два тяжёлых тела. О-Цуру маленькая, но мёртвое тело тяжелее живого — я знаю это, я тащила Нану к колодцу, я помню. Извозчик — крупный мужчина.

— Нет, — шепчу. — Не смогу.

Рэн кивает. Без осуждения.

— Тогда сделаем, что можем. Перенесём их дальше от дома. Накроем тяжёлым — камнями, досками. Это не похороны, но… лучше, чем ничего. Замедлит…процесс.

Процесс. Красивое слово для гниения.

Киваю.

Молчим.

Он знает, что я видела змей.

Я знаю, что он знает.

Но ни он, ни я не произносим этого вслух. Может быть, завтра. Может быть, никогда.

Весь день Рэн спал. Тело само знает, сколько ему нужно.

Просыпался ненадолго, пил воду жадно, большими глотками, просил ещё. Потом вставал, цепляясь за стену, за дверной косяк.

Ходил по комнате — три шага туда, три обратно, придерживая бок. Лицо белело от боли, пот выступал на лбу, но он не останавливался, пока ноги не начинали дрожать. Тогда ложился. Засыпал почти мгновенно.