Книга Любимая таю императора, страница 174 – Вера Ривер

Я смотрела на него. Он стоял — серьёзный, прямой, с каменным лицом, в женском кимоно с хризантемами.

И я засмеялась.

Не удержалась. Просто вырвалось неожиданно и громко. Прикрыла рот ладонью, но смех просачивался сквозь пальцы, как вода сквозь решето. Плечи тряслись. Глаза слезились.

Рэн посмотрел на меня. Лицо абсолютно неподвижное. Ни тени улыбки. Ни намёка.

— Прости, — выдавила сквозь смех. — Прости, я не...

— Что смешного? — спросил ровно.

— Ничего, — соврала. — Ничего. Просто... ты мог бы притвориться женщиной. Со спины — почти убедительно.

— Со спины, — повторил он бесстрастно.

— Ну... если не оборачиваться. И шляпу надеть. Большую, соломенную, чтобы лицо закрывала. И сгорбиться немного. И... — я осеклась. Потому что он смотрел на меня, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то живое. Не улыбка — он, кажется, вообще не умел улыбаться. Но что-то похожее на искру.

— Я притворялся женщиной, — сказал он.

Замолчала.

— Что?

— Дважды. Один раз в Осаке — нужно было войти в женские покои дайме. Надел учикакэ, накрасил лицо, подложил ткань в грудь. Прислуживал весь вечер. Наливал сакэ. Танцевал. Никто не заметил.

Я смотрела на него, на квадратные плечи, на жилистую шею, на жёсткое лицо с острыми скулами. Танцевал. Наливал сакэ. В учикакэ.

— Не верю, — сказала честно.

— Тебе не нужно верить, — ответил он. — Тем людям нужно было. И они поверили.

— А второй раз?

Молчание. Длинное. Он отвернулся к окну.

— Второй раз не получилось, — сказал наконец. — Узнали.

— И что случилось?

— Я убил шестерых и ушёл через крышу. В кимоно.

Сказал это тем же тоном, которым говорил«рис лучше, чем вчера».

Смех умер мгновенно. Как свеча на ветру.

Молчим. Он стоит у окна в женском кимоно с хризантемами. Я сижу на футоне. Между нами поднос с пустыми чашками.

— Ладно, — говорю наконец. — Нужно идти.

Тела.

Работали молча.

Я таскала доски, отрывала от забора Окаямы, сухие, серые, с ржавыми гвоздями. Рэн нёс камни — небольшие, по одному, левой рукой. Правой придерживал бок. Лицо белело с каждым наклоном, но он не останавливался.

Сначала я отвернула простыни — проверить. О-Цуру лежала прямо, словно спала. Лицо спокойное, даже мирное. Не стала разглядывать. Накрыла обратно.

Извозчик — на спине, руки раскинуты. Глаза открыты. Стеклянные. Мухи уже нашли — ползали по лицу, по губам. Отогнала рукой. Закрыла ему глаза — веки холодные, неподатливые. Накрыла.

Обложили тела досками крест-накрест. Сверху положили камни, тяжёлые, чтобы лисы не стащили. Старые тряпки, ветошь, мешковину — всё, что нашлось. Не гроб, не могила, не кремация с благовониями и сутрами. Просто баррикада от зверей.

Сложила ладони. Прошептала:

— Наму Амида буцу. Прости, О-Цуру. Прости, что не по обычаю. Прости, что так.

Рэн стоял рядом. Молчал. Не молился — не его боги, наверное. Или у шиноби нет богов.

Но стоял. Ждал, пока я закончу.

Новый дом

Шли через деревню медленно, Рэн опирался на палку, которую я выломала из ограды. Женское кимоно с хризантемами развевалось вокруг его ног. Мы выглядели нелепо — две женщины в крестьянском, одна из которых слишком высокая, слишком широкая в плечах и слишком мрачная для женщины.

Выбрали дом на другом конце деревни — маленький, в два раза меньше дома лекаря. Никакой ниши-токонома, никаких свитков с каллиграфией. Одна комната, кухня, земляной пол в прихожей. Татами старые, потемневшие, но без дыр. Стены тонкие — слышно, как ветер гуляет снаружи. Пахнет пылью, соломой, мышами.