Книга Любимая таю императора, страница 40 – Вера Ривер

Огуро улыбается. Медленно. Как рассвет наступает — незаметно, потом вдруг светло.

— Как прощал тебе, — тихо говорит он. — Или ты забыла?

Госпожа Мори прикусывает язык. Буквально — вижу, как дергается челюсть. На губе выступает капля крови. Маленькая, как роса. Считаю секунды тишины — пять, десять, пятнадцать.

— Я найду тебе слугу, Нана, — говорит Огуро, снова глядя на меня. — Надежного человека. Который будет сопровождать тебя везде.

Шпиона. Он назначит шпиона. Но в его голосе — не угроза. Забота? Или другой вид контроля?

— Какую комнату прикажете подготовить? — спрашивает госпожа Мори. В голосе — надежда. Если он останется здесь, она сможет... что? Вернуть? Соблазнить? Убить?

— Я остановлюсь в гостинице "Золотой карп". Как обычно.

Обычно. Значит, бывал здесь часто. Но не остается в доме. Почему?

Идет к двери. Медленно. Считаю шаги — семь. На восьмом оборачивается. Смотрит на меня. Долго.

— Две ночи, Нана. Потом столица. Веди себя соответственно.

Уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Госпожа Мори стоит неподвижно. Считаю ее вдохи — десять, одиннадцать, двенадцать. На тринадцатом она поворачивается ко мне. Лицо искажено яростью.

— Он ушел из-за тебя! — шипит она. — Раньше оставался. Всегда оставался. Пока ты не начала ползать к нему, как кошка в течке!

Нана приходила к нему? Ночью? Тайно?

— Мы были... — она запинается. Не может подобрать слово? — Мы были всем друг для друга. До тебя.

Выходит. Хлопает дверью. Маски на стенах дрожат. Одна падает — женщина-демон. Разбивается. Считаю осколки — семь крупных, множество мелких.

Иду в комнату Наны. В свою комнату. Где граница?

Открываю шкаф. Кимоно висят как призраки прошлого. Каждое — история, которую не знаю. Синее с журавлями — кто дарил? Красное с пионами — для кого надевала?

Беру флакон духов. Нюхаю. Жасмин и что-то горькое. Миндаль? Яд пахнет миндалем, говорила госпожа Мурасаки. Следующий флакон — роза и мускус. Тяжелый, душный. Для особых ночей? Третий — свежий,морской. Но мы далеко от моря. Ностальгия?

В ящике — письма. Перевязаны лентой. Красной. Не развязываю — страшно. Что там? Признания в любви? Угрозы? Стихи того мальчика, который теперь советник?

Под письмами — веер. Черный, с золотой росписью. Дракон и феникс сплетаются. Или борются? На ребрах веера — царапины. Считаю — восемнадцать. Кто-то считал дни? Недели? Любовников?

В другом ящике — украшения. Жемчуг, нефрит, золото. Богатство, которое могло бы купить свободу. Но Нана не купила. Почему? Любила свою клетку? Или любила тюремщика?

Сажусь на пол. Вокруг — вещи Наны. Красивые, дорогие, бессмысленные для меня.

Кого любила Нана?

Огуро — властного, холодного, который смотрит на нее как на инвестицию?

Мужчину из игорного дома — страстного, опасного, целующего как в последний раз?

Или всех сразу? Может, Нана коллекционировала мужчин, как эти флаконы духов — каждый для своего настроения?

Но она знала, что делает. Водила любовника по нижним кварталам специально. Знала, что слухи дойдут. Знала, что Огуро приедет.

Расчет? Или отчаяние?

В зеркале туалетного столика — мое отражение. Или Наны? Где граница? Черты лица те же, что были у Мики. Но выражение другое.

В борделе была девочка, которая так вжилась в роль невинной девственницы, что забыла свое настоящее имя. Госпожа Мурасаки смеялась — дешевле держать одну сумасшедшую, чем каждый раз покупать новую девственницу.