Книга Любимая таю императора, страница 46 – Вера Ривер

Гром обрушивается внезапно. Громче, ближе. Будто само небо раскололось пополам. Зажимаю уши ладонями — бесполезно.

Ноги окончательно отказывают — падаю на колени прямо в коридоре. Как тогда, в борделе, когда гроза застала меня во внутреннем дворе. Лежала ничком в грязи, вжавшись в землю, считала молнии как удары плетью. Двадцать три. На двадцать четвертой потеряла сознание.

— Если не зайдешь, выпрыгну в окно. — Слова срываются с губ сами. Это говорю я? Или дух Наны вселился в меня вместе с ее лицом? Откуда эта наглость, эта способность шантажировать?

— В такую погоду? — удивляется, но медленно поднимается. — Может дождетесь утра? Искать вас в дождь впотьмах не хочется.

В темноте он кажется выше, чем днем. Или это страх искажает пропорции?

В комнате сажусь на кровать поджав ноги. Обхватываю колени руками. Начинаю раскачиваться — вперед-назад, вперед-назад.

Механическое, бессмысленное движение. Как та сумасшедшая девочка в борделе — Мэй, кажется. Или Юми? После особенно жестокого клиента она перестала говорить. Только сидела в углу и раскачивалась. Раскачивалась три дня. На четвертый повесилась на собственном оби — длинном поясе от кимоно.

Плачу. Слезы текут сами — горячие, соленые, обжигающие щеки. Настоящие слезы. Первый раз плачу после колодца. После того, как увидела мертвую Нану на дне. После собственной смерти и непрошеного воскрешения в чужом теле.

Рэн садится у стены, выбрав место откуда видна и дверь, и окно. Спина прямая как бамбуковая трость. Поза воина в дозоре. Или статуи храмового стража.

Молчит.

Не пытается утешить банальными фразами. Не спрашивает, что случилось. Просто присутствует в комнате — как предмет мебели, как тень, как молчаливое напоминание, что я не одна в этой грозовой ночи.

Дождь барабанит по крыше — тысячи маленьких кулачков колотят по черепице. Пытаюсь считать капли — старый способ успокоиться. Бесполезно. Их слишком много.

Молния. Гром. Но уже дальше — гроза уходит на восток, к морю. Боги устали гневаться на грешницу в доме Огуро?

— Утром не поедем, — говорит Рэн внезапно. Его голос в тишине звучит неожиданно — тихий, с той особой хрипотцой. — Дороги размоет после такого ливня. Придется ждать, пока просохнут. Лошади тоже не спали — гром пугает животных не меньше людей. Устали. Нервничают. Выедем после полудня, если дождь прекратится.

— Лошади тоже боятся грозы? — Странный вопрос, но мне нужно слышать его голос. Любой человеческий голос в этой ночи.

— Все живое боится чего-то. — Он смотрит в окно, где молнии все реже разрезают темноту. — Лошади — грома. Мыши — котов. Таю — разоблачения. — Пауза. — Простите, последнее вырвалось.

Ложусь на кровать, утыкаюсь мокрымот слез лицом в подушку. Пахнет лавандой — О-Цуру кладет саше с сушеными цветами в постельное белье. Говорит, помогает заснуть, отгоняет дурные сны. Не помогает. Сны приходят все равно — о колодцах, о мертвых девушках, о чужих лицах в зеркале.

— Спасибо, — шепчу в подушку. За что благодарю? За то, что пришел? За молчание?

— Спите, госпожа. — ответ.

Закрываю глаза. Но за веками — колодец. Вижу его так ясно, будто стою на краю. Дождевая вода льется внутрь водопадом. Уровень поднимается. Тело Наны всплывает? Или камни держат на дне, не дают подняться?

Сколько дней прошло — пять? Шесть? Тело уже раздулось от воды?