Книга Любимая таю императора, страница 73 – Вера Ривер

Странный комплимент. Но от него — дороже любых признаний богатых клиентов.

Сажусь на камень у воды. Снимаю гэта, таби. Опускаю ноги в ручей — ледяной! Кожа краснеет, горит от холода.

Он садится рядом. Не снимая обуви. И смотрит теперь не на воду. На меня. Украдкой, думает — не замечаю. Но я всегда замечаю взгляды. В борделе этому учишься быстро.

— Как нашёл это место?

— Ездил по делам Огуро. День был жарким, как сегодня. Спустился к холодному ручью, заметил цветущее дерево. Запомнил.

— Один?

— Всегда один.

— Расскажи что-нибудь, — прошу. — Про себя. Что угодно.

— Нечего рассказывать.

— У всех есть что. Детство. Первая любовь. Первое убийство.

Усмехается:

— Первое убийство помню. Четырнадцать лет. Мужчина пытался изнасиловать девочку в переулке. Я шел мимо. Он был пьян. Нож в его же руке. Повернул на себя. Вошел под ребра. Умер быстро.

— А девочка?

— Убежала. Даже не обернулась.

— Ты спас ее.

— Или просто убил человека. Кто знает, может он бы не стал. Отпустил.

Странная философия. Но понятная.

Лепесток падает ему на плечо. Не стряхивает. Сидит неподвижно, как статуя. Только живые глаза следят за водой, за игрой света.

— А первая любовь? — спрашиваю.

— Не было.

— Совсем?

— Совсем. Говорил же — не умею хотеть. Родился сломанным.

Сломанным. Странное слово для себя. Обычно говорят — особенный, другой. А он — сломанный.

— Может, не сломанным. Может, просто... ждущим.

— Чего?

— Не знаю. Того, что пробудит. Разбудит. Оживит.

Он смотрит прямо теперь.

— Вы думаете, такое возможно? — спрашивает.

— Не знаю, — честно отвечаю.

Лепесток падает мне на плечо. Он протягивает руку — снимает. Пальцы касаются шеи. Мурашки бегут вниз, к ключицам.

— Пора, — говорит. Но не двигается еще несколько секунд. Смотрит. — Извозчик ждет.

Встаю. Ноги не чувствую от холода. Покачиваюсь. Он подхватывает за локоть.

Надеваю таби, гэта. Мокрые следы на камнях высыхают мгновенно.

Поднимаемся обратно. Оборачиваюсь — сакура все так же роняет лепестки в воду. Розовые лодочки плывут по течению. Считаю — двенадцать, тринадцать, четырнадцать...

В повозке снова жарко. Но кожа помнит холод ручья. И тепло его пальцев на локте. Контраст как у той вазы — белая глазурь и черные трещины.

Еду, считая лепестки в памяти. Розовые, восьмислойные, падающие в ледяную воду.

И думаю — если человек, не способный желать, помнит красивые места и возвращается к ним...

Может, он не такой уж сломанный?

Или ломается как раз сейчас. Медленно. По одной трещине.

Как "Утренний иней" в коробке на его коленях.

— Спасибо, — говорю. — За сакуру. За... возможность поплакать от красоты.

— Спасибо вам, — отвечает неожиданно. — За слезы. Никогда не видел, чтобы плакали от счастья. Это... поучительно.

— Поучительно?

— Значит, есть чувства, которые больше тела. Больше боли или удовольствия. Просто... больше.

* * *

Первые капли дождя упали, когда мы въезжали в город.

Я отчётливо запомнила этот звук — крупные капли шлёпнулись о крышу повозки с удивительной тяжестью, словно кто-то бросил камни.

Затем, без всякого предупреждения, начался настоящий ливень.

Улицы очень быстро превратились в потоки мутной воды. Грязь летела из-под колёс. Совершенно не похоже на те весенние ливни, которые я видела в Киото.

Или я уже начинаю забывать, то что видела Мики?