Книга Любимая таю императора, страница 93 – Вера Ривер

— Прошу прощения, — говорит формально и исчезает за сёдзи.

Через минуту возвращается с газетой в руках. Разворачивает. Садится. Госпожа Мори смотрит на него вопросительно.

— Зачитайте, пожалуйста, Рэн-сан, — просит она, и в голосе странная нотка любопытства.

Рэн разглаживает газету.

Читает ровным голосом, без выражения:

— “Сегодня в четвёртом часу пополудни у западных ворот храма Хонган-дзи обнаружено тело мужчины. Опознан как Мураками Сёдзо, сорока восьми лет, бывший слуга опального клана. По заключению врача — ритуальное самоубийство сеппуку. Мотивы не установлены. Тело передано городским властям для захоронения.”

Сеппуку. Я знаю, что это такое. В борделе одна из старших девушек рассказывала — её отец был самураем низкого ранга. Сеппуку — это когда вспарываешь себе живот коротким клинком, слева направо. Ритуальная смерть. Способ сохранить честь, когда жить уже невозможно. Способ искупить позор — свой или чужой. Больно невыносимо — поэтому рядом обычно стоит помощник, кайсякунин, который отсекает голову после первого разреза. Но если сеппуку совершается в одиночестве, у храма… значит, без помощника. Значит, умирал долго.

Мураками Сёдзо. Сорок восемь лет. Бывший слуга опального клана.

Поднимаю взгляд — и замечаю, что госпожа Мори улыбается. Тонко, едва заметно. Морщинки собираются у глаз. Улыбка человека, получившего хорошую весть.

— Госпожа Мори, — говорю осторожно. — Почему вас так обрадовала смерть несчастного ронина?

Она смотрит на меня долгим взглядом. Улыбка не исчезает:

— Просто так, — отвечает мягко. — Хороший вечер, хорошие новости. Просто так.

Берёт палочки. Продолжает есть. Больше не говорит ни слова.

Доедаем молча. Я считаю: семь кусочков рыбы осталось на общем блюде, три сливы умэбоси в моём блюдце, один вопрос в голове — разрастается, не даёт покоя.

После ужина расходимся. Госпожа Мори удаляется в свои покои. О-Цуру убирает посуду, звенит фарфором. Рэн остаётся, сидит у окна, смотрит в сад, где последний свет дня догорает на кленовых листьях.

— О-Цуру, — говорю. — Можешь идти. Спасибо за ужин.

Она вскидывает голову удивлённо. Но не спорит. Откладывает поднос, кланяется, выходит.

Поворачиваюсь к Рэну:

— Что это был за ронин? Мураками Сёдзо. И почему госпожа Мори так рада его смерти?

Он молчитнесколько секунд. Смотрит в окно. Потом говорит — голос ровный, как всегда:

— Этот ронин служил клану Хара. Был одним из их верных людей. Давние враги Огуро.

— Что за враги?

— Я был слишком мал, чтобы помнить подробности. Но знаю, что император казнил их. Всех. Весь клан Хара. Всю большую семью — господ, слуг, жён, детей. Никого не оставили.

Казнь целого клана. Я слышала о таком. Когда семья обвиняется в измене, в заговоре против императора — уничтожают всех. До девятого колена иногда. Чтобы не осталось никого, кто мог бы отомстить.

— Но этот Мураками Сёдзо выжил, — говорю медленно, складывая картину. — Сбежал. Стал ронином.

— Да.

— И теперь убил себя. Почему?

Рэн пожимает плечами — редкий жест для него, почти по-мальчишески беспомощный.

— Опозорил своих мёртвых господ, наверное. Сбежал, когда должен был умереть вместе с ними. Прожил лишние годы. Стыд стал невыносим.

— Или он сделал что-то ужасное, — говорю тихо.

Рэн молчит.

— Можно мне идти? — спрашивает.