Книга Последняя роза Дивеллона, страница 77 – Вера Платонова

– Ни за что! – проворчал он. – Я отправил письмо своему дорогому зятю в Излаумор. Пусть присылает за тобой всю свою армию и является лично за своей женой, и пряди волос которой он недостоин. Только так и никак иначе.

– Все не так, как кажется, – начала я мягко. – Айволин не так ужасен, как тебе представляется. И он сейчас, верно, не в состоянии пускаться в дорогу…

– Ну вот пусть и не спешит. Побудешь дома, разве это не чудесно?

За всю свою жизнь я не помнила, чтобы хоть раз мой отец изменил свое решение, даже если открывались обстоятельства, при которых оно выглядело менее выгодно, чем изначально. Мое благоговейное уважение к нему тут же пошатнулось, и вместо мудреца он стал мне представляться невозможным упрямцем.

– Ну что ж! Если моя зимняя карета на месте, тогда я после завтрака прогуляюсь по любимым местам!

– А я составлю тебе компанию, распоряжусь запрячь, – предложил отец, поглядывая на меня испытывающе.

– Буду счастлива, – горячо заверила я его, зная, что в последние годы он не любил поездок и лишь неспешно гулял по окрестностям Великого дома, разминая суставы.

– А хотя, в другой раз, – пошел он на попятную.

– Вереск там же, где и все? –спросила я у него, подразумевая, что хочу посетить могилу своей наставницы.

Отец кивнул и, поцеловав меня в лоб, спросил:

– Я же могу не ожидать от тебя глупостей?

Скрепя сердце, я кивнула. Он крепко обнял меня и еще раз поцеловал в волосы. Спрятав в кармане единственное кровезатворяющее зелье, что мне чудом удалось отыскать доступным в покоях дома (остальные хранились под семью замками в личном ведении отца), я заглянула ненадолго в наш сад, а затем отправилась во двор.

Мой легкий экипаж, запряженный замечательной и доселе мне незнакомой гнедой лошадкой, мчался, как птица. В который раз вспомнился тиульбский “курятник” на колесах! По утверждению Борха, безопасный. Своим же экипажем я правила самостоятельно. Краем глаза обнаружила, что, держась поодаль, за мной приглядывает пара конных дивеллонцев из небольшой отцовской личной охраны.

За храмом был надел освященной земли, служивший последним пристанищем нашего рода. Я остановилась у каждой из могил, возложив по небольшой веточке можжевельника, а на три из них – еще и по сиреневой розе из сада, но дольше задержалась у самой свежей.

– Приходи ко мне хоть иногда во снах, – попросила я Вереск, аккуратно укладывая ветку можжевельника. – Мне так нужно это… Можешь даже немного поворчать, я согласна.

И, вытерев скатившиеся слезы рукавами, вернулась к ожидавшей меня лошадке, чувствуя себя беглянкой и предательницей.

У резных дивеллонских столбов я оглянулась: никто меня не преследовал и не пытался остановить. Спустя пару шаазов пути мне пришлось наклониться, чтобы поднять выпавшие из рук от тряски по бездорожью поводья, и я обнаружила под своим сиденьем корзину, полную снеди и небольшую шкатулку. В шкатулке лежало три полных фиала и записка:

“Дорогая дочь! Я надеялся, что ты задержишься в Долине подольше. И, возможно, я потерял последний разум в свои годы, но я принимаю твое решение. Береги себя, не спеши отъезжать далеко, и охрана не заставит себя долго ждать”.

И ниже:

“Одно исцеляющее глубокие раны, одно кровезатворное и одно, восполняющее силы. По два небольших глотка каждого на мужчину среднего роста и комплекции”.