Книга Нелюбушка, страница 114 – Даниэль Брэйн

Я посмотрела на Севастьянова, потом на Степку.

– Сколько ты стоишь?

У меня должно хватить денег, непременно должно. Крестьянин – не самое дорогое приобретение, иная лошадь мне будет не по карману, но не крепостной. И я имею право его купить, у меня много земли, пусть заложенной.

– Да что, барыня, кто за меня много даст? – изумился Степка. – Как соколинская барыня покойная государю крестьян продавала с землей, так по тридцать ассигнаций за мужика было. Это я точно знаю, потому как по той цене каждый государев мужик теперь выкупить себя может.

Севастьянов спустил с рук Анну, и она была этому явно не рада. Постояла, подергала его за рукав, и я с изумлением заметила на его безупречно белом манжете пятно синей краски.

– По тридцать пять ассигнаций легко сторговаться, – негромко заметил Иван Иванович. – Крайняя цена – сорок пять, но это мастер должен быть непревзойденный. Дорого здесь содержать крестьян, Любовь Платоновна. Земля не родящая, неурожаи часты. Да вы и сами знаете.

А сколько там ассигнаций?..

– Полторы тысячи, – одними губами подсказал Севастьянов, угадав мои мысли. Я не успела осознать сумму – слишком внезапно. Анне надоело добиваться своего, и она ничтоже сумняшеся начала карабкаться на руки Севастьянова сама.

Я подошла и забрала ее прежде, чем он с улыбкой сдался.

– Я выкуплю тебя, Мартына Лукича и Ефимию, – проговорила я, повернувшись к Степану. – И… – нет, других крестьян Софья вряд ли продаст, но я попробую спасти хотя бы стариков. – Деда Семена. Иван Иванович, вы поможете?

Севастьянов кивнул, даже не размышляя. Степка как стоял, так и бухнулся на колени, я вскрикнула и тут же велела ему встать.

– Иди в обход, Степан, – приказал Севастьянов. – А вы, Любовь Платоновна, умойте дочь. Пока нянька не появилась.

Мне показалось, или он улыбается, по своему обыкновению,в усы?

Анна, хоть и сидела дома в последние дни, успевала набраться впечатлений. Иногда, как сегодня, это были рисунки на стене… Я выбросила из головы мысли, во сколько мне обойдется ремонт, когда Севастьянов опомнится.

– Бабушка приедет, да? И дедушка? – сонно спрашивала Аннушка, пока я умывала ее и готовила ко сну. Против существующих здесь правил, но ничего, сейчас я быстро сварю кашу и покормлю ее в спальне. Мир не перевернется от того, что я наплюю на устои.

От чего мир точно начнет трескаться, и произойдет это уже через полвека, так это от того, что дворянская дочь называет бабушкой и дедушкой крепостных. Впрочем, я не собиралась их оставлять у себя в крепости.

– А чем пахнет? Пирожки будут?

Да, чем пахнет? Я спешно поставила полуодетую Анну на пол и кинулась в кухню. Я запросто могла забыть что-то закрыть – и хорошо, что…

– Иван Иванович?.. – захрипела я, выскочив в предбанничек. Он обернулся, замахал на меня рукой в муке – мол, не морочь голову, – и я вернулась к дочери, пытаясь понять, что опять стряслось с моей жизнью.

Я не успела впасть в отчаяние. Ефимия справится с Анной лучше моего, ну а готовка – я надеюсь, что каждый вечер Севастьянов не будет стряпать. Я этого не переживу, возьму на себя, нельзя и дальше мне быть настолько беспомощной в нынешнем моем быту, полном ручного труда.

Анна заснула еще до того, как по дому поплыл запах пирожков, и до того, как Севастьянов заглянул в комнату, держа в руке тарелку с кашей.