Книга Нелюбушка, страница 115 – Даниэль Брэйн

– Вам бы сказать, что Анне ужина не было, – ворчливо заметил он, и я чуть не вспылила – в мое время такие речи называли «пассивной агрессией», но задолго до того, как маркетологи придумали приличные эвфемизмы, люди употребляли иные слова, не годные для продающих услуги психологов статей, но зато отражающие суть куда метче.

Я, перебрав в голове варианты, остановилась на нейтральном: «Козел». Впрочем, не вслух.

– Если бы вы мне сказали, что возьмете на себя приготовление ужина, я, без всяких сомнений, сказала бы. Спасибо. Если Анна проснется… давайте сюда.

Анна не проснулась, и кашу я съела сама. А когда стемнело окончательно и станция погрузилась в ночную тишь, я выбралась на кухню и сточила с десяток пирожков.

На следующий день у меня дошли руки до того, что я должна была сделать давно: я написалаписьмо Никите Седову, поверенному, с просьбой войти в мое беременное положение и приехать. С письмом я отправила Степку, с разрешения Севастьянова, а самого Севастьянова подрядила к Софье.

– Я не могу, – призналась я, придвигая к нему триста рублей ассигнациями. – Я не могу с ней говорить.

Севастьянов понимающе покивал. Не в обиде на Софью дело, наивный ты идеалист, а в князе. И в моем состоянии. Я не была уверена, что Убей-Муха не попробует причинить мне вред просто потому, что он может.

Можно ли здесь оружие купить?..

Вечером Анна визжала так, что с перепугу сбежались все обитатели станции, которых было уже немало – и железнодорожники, и разная обслуга, и их жены. Я стояла на крыльце и смотрела, как моя дочь виснет на Мартыне, Ефимии и Семене по очереди. Рыдали все: и я, и старики, и Анна, и даже суровые загорелые путевые обходчики, и смена с водонапорной башни прослезились. Лошадь, таскавшая воду, здоровенный битюг, и та, кажется, всхлипывала.

– Станцуй, – предложила лошади я, потому что только дурной юмор мог спасти меня от истерики. – Слонов у нас нет, исполни чужие обязанности.

Лошадь посмотрела на меня с сожалением. Умей я читать лошадиные мысли, то пользоваться этим навыком не стала, меня не обрадовало бы то, что обо мне думает лошадь.

Мартына, Ефимию и Семена надо было где-то разместить, и Севастьянов позвал горбунью. Та, как всегда, зыркая на меня, кивнула и поманила всех за собой, я остановила.

– Погодите, – я прокашлялась. Аннушка висела на Ефимии, и я, конечно, хотела держать няньку при себе, но это был второй вопрос. – Постой, Катерина, я хочу сказать кое-что, после уйдете. Я выкупила вас, но это не значит, что я оставлю вас у себя. Я дам вам вольные. Но, Ефимия, я хотела бы…

– Да что ты, дочка! – за всех ответил Мартын. Семен и Ефимия стояли мрачнее тучи – это я уже видела. Соколинские крестьяне восприняли такую новость без восторга, сейчас происходило то же самое. – Куда нам, старикам, идти, помилуй! Не нужны тебе, так в казенные продай или в удельные!

Семен кивал каждому его слову. Анна, хотя и не понимала ничего, вцепилась в Ефимию – не оторвать. Мне не хочется брать ответственность еще и за них, или во мне говорит мировоззрение человека двадцать первого века, но кто сказал, что положение этих троих крепостных чем-тохуже, чем могло быть мое в моей прошлой жизни, не дернись я, не поднимись, не вырвись из-под опеки матери? Юридически свободная, я бы обстирывала и обхаживала ее и своего неудачника-братца, и пьяницу-отца, и еще была бы кругом виновата. Все дело в воле как в юридическом факте или все-таки в той свободе, которую не измерить сводом статей?