Книга Нелюбушка, страница 120 – Даниэль Брэйн

– Суд, – веско заявил Бронников, становясь мрачнее тучи итоже отступая, – после ваших обещаний будет на моей стороне, Любовь Платоновна.

А вот это возможно, учитывая, что по голословному заявлению матери меня чуть не упекли в острог. Языком Любови надо было мести меньше, дуре.

– Обращайтесь в суд, – милосердно позволила я. Нет человека страшней матери двоих детей, имела бы я эти двенадцать кусков, никому не отдала, хоть судебным приставам, хоть рэкетирам с паяльниками. На двенадцать кусков я могу порвать Бронникова – я уже невероятно близка к тому.

– Есть свидетели, я узнаю, с кем вы расплатились, – прошипел он, снова наступая, но я не двигалась, не позволяла ему почувствовать себя хозяином ситуации. – Ваше слово не стоит ничего, но вас принудят его держать. Что у вас осталось, кроме траченой юбки? Пара полудохлых от старости баб? Невелик навар, тогда долговая яма. Как вам, Любовь Платоновна?

Он остановился, потому что дальше мог только сбить меня с ног, а я с животом была весьма проблемной противницей.

– Ради чего Всеволод это все делал? – отчаянно спросил Бронников словно себя самого. – Кого ради, к чьим ногам бросил молодость, деньги, свободу? Умный же человек, связался с алчной, бессовестной… Он из-за вас, дряни бесстыжей и ненасытной, на каторге, а вы его имя втоптали в грязь. Шли бы, по старой памяти, к купчине немытому в содержанки, Любовь Платоновна. За вас, порченую, много не дадут, но все теплее в постели, чем в каземате. А я вас там, Хранителями клянусь, сгною.

– Я подумаю, – абсолютно серьезно сказала я, и на меня пала тень.

Ни Бронников, ни я голоса не повышали, расслышать нас не могли, люди столпились, но кто я, чтобы лишать их зрелищ. Севастьянов остался с Анной, и почему он явился, я не знала, его не касался разговор.

– Что за дело у вас к Любови Платоновне? – процедил он, в упор глядя на Бронникова, и я ощутила неприятный холодок. Со мной Бронников не вступил в открытую конфронтацию, а вот с Севастьяновым мог.

– Пустое, сударь, – отмахнулся Бронников, мгновенно подобрев не от испуга, а от того, что с ним заговорил человек, как он считал, рассудительный и здравомыслящий, не чета истеричной бабе на сносях, с семью пятницами на неделе – заплачу, не заплачу. – Не имею чести знать вас, но супруг Любови Платоновны мне проигрался… Вот расписка, а Любовь Платоновна все упрямится.

Севастьянов перевел внимательный взгляд на меня, и я подумала – с него станется уплатить. Эти дворяне с их малахольными принципами, не мои это деньги, но – нет, только не поощрение бездарного времяпрепровождения, которым здесь поголовно страдали все, кроме крестьян. Я понимала мужичью забаву «стенка на стенку», дуэли и карты – нет.

– Я, Иван Иванович, ни о каких долгах ничего не знаю, – покачала я головой, – господин Бронников зря потерял время.

Бронников не спеша развернул перед Севастьяновым лист, и я аж вытянулась на цыпочках, пытаясь разобрать, что там написано. Сумму я прочитать успела, Бронников не соврал, но он и так-то не сказал ни слова лжи, если быть до конца честной.

Но есть у честности два конца: выгодный мне и невыгодный.

– Знать ничего не знаю, – повторила я, указывая пальцем на расправленную бумагу. – Кто расписку давал, тот пусть платит.

В Севастьянове сейчас взыграет д’Артаньян, и всеми правдами и неправдами, изворачиваясь, как червяк на крючке, призвав все свое красноречие, которого не было отродясь, я буду убеждать его, что деньги тратить на чужую распущенность – идиотизм. И, вероятно, не смогу убедить, потому что дурь у дворян в мозги с детства вколочена. Разочаруюсь в нем, а как иначе, зато мне станет немного проще жить.