Книга Нелюбушка, страница 41 – Даниэль Брэйн

Я посмотрела на Анну, которая сосредоточенно выдирала с корнем яркий красный цветок. Свистун и оглоед – невежливо, зато точно. Если Евгений лил свои любовные страдания в любые свободные уши, даже не удосужившись выяснить, кому они принадлежат… Трепло и балабол.

Впрочем, в деревне и без него были весьма вольные в плане сплетен нравы.

– Любовь Платоновна, – ответила я. Я до сих пор не знала свою фамилию. Соколина, наверное, судя по названию имения, но это фамилия девичья, носила ли я ее сейчас – неизвестно.

– Веригина? – выдохнул Евгений и остановился, хотя успел сделать только шаг. – Любовь Платоновна Веригина?

Пусть Веригина. Я все равно без понятия, какая фамилиябыла у моего фальшивого мужа. Парень, а у тебя такое лицо, будто ты зажал в лифте инвестора, но я ничем не могу тебе помочь, хоть изобрети ты аэроплан.

– Вы посланы мне всеми хранящими нас богами! – торжественно заявил Евгений. – Я был уверен, мне говорили, что вы… пропали… давно… – он сбился, смутился, покраснел. – Но это совершенно неважно, как неважно и то, что из-за вас дядя против моего брака.

– Я тут при чем? – вырвалось у меня что-то из моей прошлой жизни. Евгений не повел даже ухом.

– Я ведь хочу жениться на вашей сестре. Идем же, Любовь Платоновна! – он дернул лошадь, она покорно пошла, зачем-то прислушиваясь к разговору. – Вы, конечно, вернулись напрасно, я имею в виду, что… ваш поступок, ваше бегство и брак осуждают. Но вы можете искупить свою вину.

Все чудесатее и чудесатее. А главное – очень бесхитростно.

– Все против моей женитьбы, буквально все. Мой дядя – из-за вас. Матушка моей возлюбленной – из-за моего дяди. Из-за нашей, прямо будем говорить, нищеты, и я как будущий возможный отец дочерей ее понимаю, для своего дитя хочется самого лучшего, а я могу предложить имение, которое не приносит совсем никакого дохода, к тому же еще и перезаложено, вот, пожалуй, и все.

Даже лошадь закатила глаза от такой непосредственности, а Евгений не думал подбираться к сути вопроса. Я была с лошадью солидарна и полагала, что крестьяне, обозвавшие Евгения свистуном и оглоедом, зрили в корень и добавить к этой характеристике нечего. Еще я думала, что агрономы Софьи не приказали гнать этого трепача прочь потому, что из его болтовни ни слова не понимают.

Подбежала Аннушка, дернула меня за юбку и просительно заглянула мне в глаза.

– Что такое, счастье мое? – я, мгновенно забыв о Евгении, присела рядом с дочерью, и она протянула мне яркий красный цветок с желтой каймой по краям листьев.

– Я хочу в прическу! – выпалила Аннушка, и я, смеясь, стала прилаживать цветок в ее косы, уложенные вокруг головы. Поначалу волосы дочери были распущены, но я сразу начала ее заплетать, Анне нравилось, потому что так ходили ее новые знакомые, крестьянские девочки, а дети любят копировать подруг, им плевать на любые сословные предрассудки. О прическах дворянок начинали заботиться ближе к семи-десяти годам и сразу воротили какие-то вавилоны, и, вспоминая виденныекогда-то картины, я подозревала, что волосам на пользу эти вавилоны не пойдут.

Есть свои плюсы в жизни в деревне, Софья тысячекратно права.

– Любовь Платоновна?.. – услышала я сдавленный хрип над ухом и недовольно дернула плечом – что бы Евгению ни было нужно, он подождет со своими требами. – Вы… но так ходят…