Книга Нелюбушка, страница 46 – Даниэль Брэйн

Мы остались одни, и Софья, помолчав, спросила:

– Вы вправду были с матерью непочтительны, Любушка?

Мы очень долго смотрели друг другу в глаза, мне показалось – целую вечность. Рождались и умирали звезды, цивилизации сменяли одна другую, и парочка черных дыр сделала свое темное дело.

Софья поднялась.

– Если жизнь меня чему-то и научила, – начала было она, но поморщилась и развивать тему дальше не стала, впрочем, я и без пояснений прекрасно ее поняла. Мы оказались в схожей ситуации – в полной зависимости от близких людей, и поступили в итоге с этими близкими схоже, а Софья была слишком умна, чтобы считать, что все матери и отцы такие же, как ее. Я допускала, что она и мужей всех не стрижет под одну гребенку. – Я стала пару недель назад писать роман… хочу почитать вам, идем же.

Не самый высокий процент за оказанный мне кредит доверия, хотя я с большей охотой отправилась бы спать. Писательница из Софьи была никудышная, сказывалось полное отсутствие жизненного опыта и уникальных впечатлений, но любовная линия получилась яркой, выразительной и для этой эпохи весьма смелой. Любовную линию полусонная я и отметила в третьем часу утра, когда мне понадобилось высказать своемнение о романе.

Жизнь снова потекла своим чередом – однообразно и пасторально. Я вставала, умывалась, завтракала на скорую руку и приводила имение в порядок. Комната за комнатой, и количество помещений, не занятых ничем полезным, отчего-то выводило меня из себя. Я и в прошлой жизни не понимала, кой черт иметь особняк из двадцати комнат, если живут в нем только ты сам, сторож и горничная, у тебя не бывает гостей и даже по делу никто никогда не заезжает.

Дворня предпочитала жить в хозяйственном флигеле – исключение составляли горничная Танюшка, Мартын и Ефимия. Я походила, посмотрела на то, что у меня получается, сунулась с предложениями к Софье, но она оказалась занята портретами своих персонажей и замахала на меня кистью, разбрызгивая краску по комнате – я тоже махнула рукой, решив, что лучше просить прощения, чем дозволения.

У Софьи была такая прорва вещей, что мужики замучились собирать сундуки по всему дому. Я насчитала уже штук пятнадцать, а мужики все шли и шли, ставили сундуки и ставили, и я, прикинув, что среднее платье в этом веке стоило около тысячи рублей на старые деньги моего мира, и умножив эту тысячу на количество платьев в сундуках, а следом – на количество самих сундуков, приуныла. В один сундук влезало десять-пятнадцать тысяч, то есть платьев – по углам барского дома был раскидан немалый такой капитал. В двадцати трех сундуках скопилось без малого полмиллиона…

Мне стало грустно. Хотя бы часть этих денег! Но не мое, значит, не мое.

Из трех освободившихся комнат я приказала вынести всю мебель, пригласила плотника и объяснила ему, что я хочу. Танюшке и нескольким девкам я дала другое задание – разобрать все платья и шубы княгини и привести их в порядок.

– Да что вы, барышня, такое удумали? – ворчала Матрена. – Лежало оно все в сундуках и лежало бы себе, а вы это все в баню тащить изволите? Да кто же платья веником бьет?

– Не надо ничего бить вениками, – повторяла я в который раз. Терпение, нужно много терпения, рявкнуть на них я всегда успею. – Просто разложить платья и пропарить. Не веником, а паром! Чтобы намокло. Потом развесим на плечики, которые Фома сделает. Платья очистятся и разгладятся. Плечики и шкафы расставим, как я скажу. И будут у ее сиятельства гардеробные комнаты.