Книга Нелюбушка, страница 51 – Даниэль Брэйн

– Потому что они оба хотят на ней жениться…

Софья бросила свой роман, потеряв к нему всяческий интерес, все ее мысли теперь занимала опера, и дворня вместе со мной со страхом ожидала грядущей ночи.

– Что до суда, то, конечно, вы имеете на это полное право, но, Любушка, это же ни к чему не приведет, – Софья пожала плечами, вид у нее был возвышенный, не от мира сего, глаза романтично блестели, а речи она вела как заправский поверенный. – Доля будет признана вашей, но останется в залоге у банка.Если вы захотите ей распорядиться, вам придется выкупить ее, поскольку ваша матушка это сделать никак не в состоянии, даже если ее и обяжут, у нее нет ни гроша… Не вижу, чем мог бы вам помочь суд, вы только все усложните. Послушайте лучше, вы же слышали Альбадини? Как полагаете, партию Розы стоит написать для нее или для Ормо? «La mia passione per te mi distruggera…»

Тихонько закрылась дверь – Мартын предпочел смыться, пока княгиня не вошла во вкус, я же была вынуждена сидеть с льстивой улыбкой и восхищаться банальной любовной драмой.

Кукушкин, тот самый дважды облившийся чаем управляющий поместьем Лукищева, меня пугал. Этот натертый воском господинчик имел свой трефовый интерес, рекомендовал мне поступить с имением и матерью, как выгодно ему – точнее, его хозяину, он был свидетелем нашей с матерью стычки, и ему ничего не стоило при любых разбирательствах занять ту или иную сторону, но я так или иначе ни в чем не могла ему доверять. Даже если бы Софья дала мне слово, что мои дети вырастут в ее доме как ее наследники, я не могла позволить себе вернуться под родную крышу. С матери сталось бы спровоцировать еще больший конфликт, и кто знает, чем бы он кончился. Речь шла о психическом и физическом здоровье моей дочери – моих детей, и детьми я не готова была рисковать…

Не готова. Гори это чертово имение синим пламенем. Никогда.

– «Oh mio misero cuore…» Нет, все-таки Альбадини. Любушка, вы ничего не едите, в вашем положении так нельзя.

Я поднялась, отметив, что боль слабее, когда я стою, и попросила дозволения прогуляться. Софья скривилась, отставила тарелку с прекраснейшей перепелкой – впрочем, бедные птички сегодня и мне не лезли в рот, – и со вздохом отпустила меня. С моим состоянием она считалась – тем более что живот резко стал заметен, и ни у кого не осталось сомнений, что я беременна – и поскучнела, прикидывая, кто заменит меня сегодня возле рояля.

Деревня вечером замирала, лишь молодежь гуляла за околицей. Разряженные девушки и парни ходили чинными парами, часто под ручки, хихикали и обсуждали что-то свое. Старшее поколение укладывалось рано, дворня Софьи старалась лечь, едва управившись с делами, чтобы случайно не попасться под вдохновение княгини. Лучше всех было Ефимии, получившей почетную должность няньки Аннушки, и, пожалуй, что мне, ноне тогда, когда боль меня донимала.

Я пыталась отвлечься, размышляя, как уговорить Софью сделать школу, садик и ясли. Проблема была в том, что я видела в них необходимость, а Софья могла усмотреть блажь, и обвинять ее в жестокосердии было несправедливо. То, что шокировало меня, для нее было обыденностью, привычным и вполне нормальным ходом вещей, а если вдруг случалось что-то скверное – бог дал, бог взял, говорили в моем мире в прежние времена, и здесь, я не сомневалась, есть похожая поговорка.