Книга Нелюбушка, страница 52 – Даниэль Брэйн

Крестьяне не заморачивались. В избах привязывали детей, уже начавших ходить, веревкой к ножке стола, чтобы они куда-нибудь не удрали, а младенцев забирали в поля, где привязывали к деревьям или оставляли люльки, прикрытые тканью, в тени. Если в семье был старший ребенок лет хотя бы четырех, присмотр за малышом скидывали на него, и мне не хотелось ни думать, ни узнавать, чем подобное заканчивалось. По княжескому двору с беспрестанным визгом носились босоногие голодные малыши, гоняли кур, отбирали у них еду – и вовсе не потому, что родителям было нечем кормить их, – периодически кто-то из баб с воплем выгонял малышню из сарая со свиньями или из конюшни.

За Анной бдительно присматривали, но Ефимия пожимала плечами, когда я указывала, что дети возятся прямо в стойле под брюхом крайне недовольного этим коня и укладывают младенца спать в лошадиную кормушку. «Да что вам, барыня, – недоумевала она, – чай, не барышня же в сене лежит, пускай играют. А за барышней я слежу, вот глаз не спускаю».

Я собиралась это изменить, но все еще раздумывала, как подступиться к Софье, которая, скорее всего, придет в такое же замешательство, как и Ефимия.

– Барышня! Барышня! – услышала я быстрый шепот и обернулась. За невысокой плетеной оградкой стоял дед Семен с неизменной своей колотушкой и махал мне рукой. Для Семена я была и барышней, и прислугой одновременно, и он со мной не церемонился, но дистанцию держал. – Барышня, там к тебе человек какой-то пришел.

Я научилась разбираться в оттенках: мужик, баба, девка, человек, господин, барин, барыня – все это были разные люди, разных сословий и разного материального положения. Про обоих Лукищевых сказали бы «барин», сомнений нет, пузатый Кукушкин был «господином», а человек – это вольный, но кто?

– Иди за околицу, барышня! – дедСемен махнул рукой в сторону дома старухи Феклы, и я решила, что схожу, ничего страшного, Фекла не спит и поднимет крик, ко мне она питала слабость, я полагала – из-за Аннушки. – Он сказал, едва разыскал тебя. Да вот, голодный он страсть, возьми ему хоть хлеба краюху.

Аркашка? По словам Насти, он вольный, стало быть, он «человек»; по словам Аннушки, он мой друг, а значит, мне важен, и я, быстро и горячо поблагодарив деда Семена, кинулась в дом. Никто не спросил, зачем мне хлеб, даже после сытного ужина вместе с барыней; поваренок, оттиравший котелки, с готовностью сунул мне и краюху, и крынку молока, и местную кровяную колбасу – меня от ее запаха замутило, и я выскочила на улицу, надеясь, что чаша сия минует на этот раз.

Уже завидев чью-то тень прямо за домом Феклы, я сбавила шаг. Может быть, это мой муж, его отпустили, и нужен ли он мне, но какие способы отвадить его у меня есть – никаких. Я прикинула на вес крынку – отчаянные времена требуют отчаянных мер, но вроде пока меня не припекло так, чтобы я решилась на лжемужеубийство.

– Любовь Платоновна! – негромко окликнула меня тень и поклонилась. Я подошла ближе, в свете набирающей силу луны вгляделась в его лицо – нет, точно не муж, никакой офицерской выправки, а это главное, по чему в эти времена можно отличить военного от цивильного человека. – Слава Хранящим нас! Живая, здоровая, и младенчика носите!

Он был очень молод, непосредственен, искренен, а еще чертовски хорош собой, и алые щеки Насти получили свое объяснение. Аркадий легко перемахнул через невысокую каменную кладку, поклонился еще раз и жадно уставился на еду, которую я тотчас ему вручила и встала так, чтобы ветер относил от меня запах проклятой колбасы.