Книга Нелюбушка, страница 84 – Даниэль Брэйн

Все, что я могла сказать со всей определенностью: Императорское человеколюбивое общество к тем, кто мог убить моего отца, причислять просто абсурдно.

Ее сиятельство княгиня Софья Павловна Убей-Муха оказалась к нам безгранично добра. Она и мысли не допускала, что моя осиротевшая, обезображенная сестра отправится на все четыре стороны, но, похоже, рассчитывала, что ее отблагодарят за доброту.

Надежда княжеских надежд не оправдала.

Я продолжала превращать заброшенные, пыльные комнатки в полезные помещения. Самые крошечные, без окон, я отвела под кладовые, и ровные полки украсили аккуратные глиняные горшочки с травами и заморскими приправами. В одной из спален Мартын Лукич разместил Наденьку, и по ее поджатым куриной гузкой губкам было ясно, что комната, предназначенная для непритязательной горничной какой-нибудь княжеской гостьи, не отвечала изысканным запросам. Каждый раз, когда сестра начинала плакаться, что она отлежала бочка, я строила морду кирпичом и не понимала никакие намеки.

Девки и бабы привыкли к моим придиркам, работа спорилась, результат меня радовал все больше; Наденька же, продрав глаза примерно в то же время, что и княгиня, весь день бездельничала. Если ей удавалось, она навязывалась на прогулку со мной и Софьей, что не радовало нашу гостеприимную хозяйку, а ближе к вечеру Надежда совершенно выводила Софью из себя: та собиралась заняться книгами, пьесами, музыкой или картинами, Надежда приходила и сидела безвылазно, приставая к Софье со светской беседой. Сестра чирикала про кавалеров и конные выезды, про платья и балы, вспоминала со слезами, какие роскошные наряды и меха сгорели по вине тупых баб и мужиков – я ухмылялась: если меха и не продали, то их давным-давно поела моль.

Софья сдерживалась лишь потому, что ей привили великолепные манеры, тратить время на пустую болтовню ей не нравилось абсолютно. Не желая терять собственное положение, я в присутствии Софьи со всей прямотой заявила сестре, что интерес к творчеству – одно, а навязчивость и стояние над душой – совсем другое, и нужно несколько умерить свой пыл.

– Полно, сестра, – завсхлипывала Наденька, надуваясь, и я поморщилась – что-то в ней есть от матери, такая же театральность, яблочко от яблоньки упало недалеко, – я только что осиротела! Смилуйся надо мной!

Может, с прежней Любовью это срабатывало, я же выволокла ее из комнаты, поймав невероятно благодарный взгляд Софьи.

Несмотряна то, что ни одно творение княгиня так и не закончила, а за новые принималась по три-четыре раза за неделю, я признавала за ней право в ее доме делать то, что она хочет, в максимально комфортной обстановке.

Наденька не ладила с прислугой, умоляла, чтобы я прислала наших крестьян, отказывалась присматривать за Анной, впрочем, Анна и сама не ставила тетку ни в грош. На следующий же день после пожара я попробовала дать Ефимии выходной и привела Аннушку к Наденьке, но дочь раскапризничалась, вырвала руку и начала требовать «бабушку». Я была в растерянности, пыталась утешить малышку, догадываясь, что пока я лежала в беспамятстве, Наденька успела чем-то ее довести. На мое счастье, Ефимия прибежала на детский плач, забрала Анну, и конфликт, кажется, был исчерпан.

Не до конца. Осторожно, боясь случайно разбередить едва поджившие раны, я расспрашивала дочь о тетке и бабке – Надежде и моей матери. Анна возмущенно пыхтела, смотрела на меня исподлобья, но так и не призналась, а возможно, все время, пока она была в нашем доме, она по-детски проницательно сторонилась обеих.