Онлайн книга «Нелюбушка»
|
– Выслушайте, Любовь Платоновна, – попросил Шольц, торопливо дожевывая тарталетку с лососевой икрой. – Вам опасность тоже может грозить. Мой отец во время большого пожара в старой столице повидал многое, а я что, я мальчишкой с нимвсюду бегал. Так вот, отец меня тогда многому научил, а я вспомнил его науки и сейчас все внимательно посмотрел. Он смутился, засуетился, полез в карман и вытащил не особенно чистый платок, на который я воззрилась с недоумением. Судя по виду, побывать платок успел в разных местах, какое отношение он имел к пожару, я не догадывалась – он явно мужской. Кто-то его обронил? На нем, похоже, нет никаких инициалов. – Видите, Любовь Платоновна? – Шольц развернул платок, и я уверилась – ни единого опознавательного знака. – Я, простите, сделал, как отец учил. Кабы Мария Георгиевна задохнулась, угорела, так остались бы следы сажи в носу. А платок чистый. До пожара она умерла, перед всеми Хранящими поклянусь. Глава двадцать вторая – Чей это платок, Тимофей Карлович? Вдруг ниточка протянется и избавит мою сестру от обвинений в убийстве. – Мой, Любовь Платоновна, чей еще? Я, простите, им же вашей матушке в нос и лазил… Шольц стушевался невероятно, я нацелилась вытрясти из него все подробности – удача, о какой нельзя и мечтать! До нашего разговора я поставила бы с пяток лет своей новой жизни на то, что в этом времени не найдется ни единого человека, знакомого с элементарной криминалистикой, и зря, осмотрительней надо быть, если жизнь дорога. Батюшка Шольца многое познал на собственной шкуре, или у него тоже были отличные учителя. – Что вы еще знаете, Тимофей Карлович? Говорите! С минуты на минуту наше уединение будет нарушено. Время дорого как никогда, но Шольц мялся. Я начала бы ерзать, но куда мне с таким животом, зато проснулся и разошелся сынишка, и я уже привычно погладила свое дорогое пузо. – Вашу матушку, возможно, душили до того, как она оказалась в подполе, – решился Шольц. – Лучше вам будет уехать отсюда как можно дальше, Любовь Платоновна. Кто знает, доберутся ли до вас и до Надежды Платоновны заодно. Вот вопрос, на который я вряд ли получу однозначный ответ, потому что никто не даст мне гарантий, что все ровно так, насколько известно Шольцу. – Кто знал, Тимофей Карлович, о последней воле моего батюшки, кроме вас и Никиты Седова? Шольц начал энергично мотать головой уже на середине моей фразы. – Никто не знал. Распоряжение это Платон Сергеевич сделал задолго до своей безвременной кончины, и все потому, что Никита Григорьевич сюда нежданно приехал. Если и знает кто, то… – он затряс головой еще сильнее. – В столицах кто, может, слыхал, но я, Любовь Платоновна, полагаю, что не в привычках Никиты Григорьевича языком-то трепать. Клиенты у него все сплошь купцы-миллионщики, они такого не простят. А из наших… Я никому не говорил, а уж сам Платон Сергеевич молчал или нет… Пожалуй, он прав, и среди этой троицы поверенного можно записать в последние подозреваемые. Начни он выбалтывать тайны своих доверителей, и в пару дней окажется за забором, и далеко не в переносном смысле. Сам Шольц? Мог растрезвонить, но мне он не признается. Отец? Тоже мог. Знала ли мать о завещании? – Тимофей Карлович, – ласково спросилая, – а как могла матушка распорядиться землями? Она ведь прав таких не имела. И вы-то знали, что весь заклад ее незаконен? |