Книга Нелюбушка, страница 90 – Даниэль Брэйн

Положа руку на сердце, туда следовало отправить все ее картины, одну за другой.

Если не считать бесплодных потуг княгини вписать свое имя в анналы мировой живописи, мне нравилось то, что получалось. Две комнаты, окна которых выходили на тихий фруктовый сад, оборудовали под спальни – одну для ясельной группы, другую для детишек постарше: аккуратные колыбельки и кроватки и лежаки для нянек. В третьей, самой большой, я приказала обустроить игровую и столовую, а на веранде сделать уличную площадку. Фома и Макар мастерили из дерева нечто похожее на небольшие загончики или вольеры, и хотя мне эта конструкция напоминала хлев, я утешала себя мыслью, что слово «ясли» имеет два равноценных значения.

Надежда обреталась где-то неподалеку, но не показывалась мне на глаза. Я, коротко видя ее временами, вспоминала слова Шольца и то, что сама услышала и заметила на пожаре. Какие же это были сомнительные доказательства – больше догадки. Какбы я ни хотела, я ни в чем не могла ее обвинить.

Хотела ли я – вопрос оставался открытым.

В один из дней, когда солнце пекло совсем уж нещадно, и были это последние яркие, невозможно жаркие дни перед тем, как ночью начнет выпадать ледяная роса и туманы будут по вечерам застилать низины, я взяла у Мартына Лукича документы, поймала Антона – одного из помощников агрономов, который худо-бедно владел неведомыми мне иностранными языками, поулыбалась господину Тинно, посулила ему вознаграждение, и мы втроем отправились в погорелое Соколино.

Я обливалась потом, но откладывать дольше не могла. Все тяжелее мне становилось ходить, все больше я заставляла себя активно заниматься хозяйством, и все сильнее косились на меня крестьяне Софьи. Ефимия и та попеняла, что барыни в тяжести обычно сидят безвылазно в своих покоях, а гувернанток и приживалок беременных никто из них никогда не видел. Я в глазах крестьян была, может, не барыней, но и не ровней тем же гувернанткам, экономкам или иностранным агрономам, и в принципе ставила их, бедных, в тупик одним своим существованием.

Мы поехали не прямо к дому, а выписали немало кругов – я показывала господину Тинно земли, на которых чаяниями крестьян даже что-то местами росло, и с помощью Антона выясняла, какие у этих угодий перспективы. Антон плохо связывал слова, как переводчик был аховый, помогал себе ужимками и жестикуляцией, но терминологией владел восхитительно и ни разу не сбился.

Уже по тоскливому лицу господина Тинно было ясно, что имение мне досталось не самое плодородное. Он тоже жестикулировал, тряс головой и гримасничал на пару с Антоном, а я делала выводы из всей этой пантомимы. Часть земель лучше продать – урожайность у них очень низкая, а те культуры, которые могли бы на них расти, требуют большого ухода и воды. У меня же нет ни лишних рабочих рук, ни русла реки поблизости.

В отношении некоторых участков господин Тинно высказал особое фи – мол, здесь растет совершенно не то, что нужно бы, и Антон негромко, хотя Тинно все равно ни черта не понимал, объяснил мне, что при старом барине и управляющем эти земли были как раз засажены тем, чем нужно, но покойная барыня сбытом не занималась, а крестьянам эти культуры никак не сдались, ибо в пищу они непригодны, а вырастить их тот еще труд. Что тут росло, я таки не поняла – ливен, и то ли это был привычный мне лен, то ли еще что-то, я просто отметила себе, что стоит на следующий год оставить участки как раз под этот самый загадочный ливен и заодно порасспрашивать Настю, как и кому сбывал урожай мой отец.