Книга Нелюбушка, страница 92 – Даниэль Брэйн

– Я не гоню, – возразила я сквозь зубы, недовольная тем, что мое реформаторство никого не устроило. – Вы можете прямо сейчас стать свободными, а можете…

– Я хочу, барыня! – вышел вперед Федька. – Я хочу. Как есть уйду. Картуз только возьму новый.

– И-эх, ты-то молодой, – слезливо завыла Маланька и затрясла головой. Я же, доказывая серьезность намерений, быстро отыскала бумагу на Федора, Петрова сына, и протянула ему.

Вряд ли Федька умел читать, но он подошел, забрал у меня вольную, внимательно ее рассмотрел, и все это время стояло гробовое молчание. Федька сложил бумагу, сунул за шиворот, поклонился мне, развернулся и отправился к избе. Жил он там, видимо, один, не то чтобы изба его хоть отдаленно напоминала хоромы, пробыл недолго, вышел с картузом в руке, вынул вольную, вложил в картуз и водрузил его на голову. После этого он еще раз поклонился мне, повернулся и пошел по дороге восвояси, не оглядываясь.

– А он в Лукищево пошел, – подслеповато щурясь, заметил дед Кирило. – Зазноба там у него ткачихой.Вольная. Теперь заберет ее и в город уедет. От оно как обернулось, бабоньки? Два года любились, он подневольный да она бессребреница. А ныне и обвенчаются, что жить во грехе.

Я до сих пор не знала, что в этом мире определяет грехи. Может, обычай или императорские указы, поскольку ни одна священная книга ни разу не попалась мне на глаза, как и молитвенники.

– А вы, бабы, чего стоите? Барыня добрые, огородов-то сколько осталось?

Бабы засуетились, дед Кирило воспрял. Я и так уже догадалась, что бесприглядные крестьяне самовольно захватили самые выгодные участки, но я в любом случае не собиралась заниматься сельским хозяйством сама. Я слишком мало об этом знала и все, что планировала, это договориться с Софьей о своеобразной аренде части ее крестьян на будущий год и отдать земли под присмотр профессиональных агрономов.

Кроме Федьки, уходить никто не захотел, вольная жизнь баб пугала, а деду Кириле было поздно уже что-то менять. Он и в крепости чувствовал себя превосходно, покрикивал на свое войско в юбках, козликом скакал промеж грядок, дергал господина Тинно за рукав и очень точно высчитывал, сколько земли сможет обработать каждая баба: кому-то досталось всего ничего, а кому-то целое поле.

Бабы не буянили. Никто из них не привык что-то решать.

– Как бы вам дурно не стало, барыня, – опекал меня Антон, пока мы возвращались. – Вон печет как, а вы в тяжести. Надо было вам в доме жару-то переждать. Меня же ее сиятельство со свету сживет и выпороть прикажет, ежели вы сомлеете.

– Да нет у меня больше дома, Антон, – вяло отмахивалась я. – И никогда не было. Ничего со мной не произойдет, не бойся.

Я полезла в мешочек, болтавшийся на поясе и заменявший кошелек, и выдала ему две золотые монетки.

– Благодарствую, барыня! – засиял Антон. – А ежели захотите, я не хуже господина Тинно все про местные земли знаю.

Вот это уже деловой разговор. Я заинтересованно выпрямилась и заметила вдалеке на дороге экипаж. Антон тоже оказался зорким и наблюдательным.

– Вот принесло кого, – с досадой сказал он. Мог бы себе позволить при мне, так сплюнул. – Глядите, барыня, карета, видать, не местный кто. Как бы опять от государя-императора не приехали. Все-то им земля нужна, а земля, барыня, она плуга хочет, а не железок этих…