Книга Просто конец света, страница 126 – Анна Кавалли

– Око за око, жизнь за жизнь, теперь ты – его, а он – твой, – приговаривала старуха.

Что‐то во мне умерло после первого перехода на ту сторону, треснуло, и из раскола выбрался наружу Крысолов.

Но ты, конечно, это не сразу заметила, Настенька. Да и я тоже.

(Ммммм – ммммм – пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад)

Ночь за ночью я убивал тебя, дочка, душил, и из твоего посеревшего тела появлялась другая ты, моя ты, солнцеликая, а потом я просыпался, уходил в Гнездо отвести душу, надевал шкуру Крысолова. Пусть жизнь, обычная, не лесная, и превратилась в тоскливый морок, но у меня была та сторона – и от этого становилось легче дышать.

Однажды я решил: хуже не будет, если я откроюсь тебе, дочка. Если отведу в лес, сделаю односмертницей. Вдруг та сторона тебя излечит? Вдруг стоит узнать, что это такое, – и ты будешь спасена?

Конечно, я ошибся. Стоило тебе перейти один раз – и вместо одной зависимости появилось две.

Только от той стороны лекарства не было и нет.

(Ммммм – мммммм)

Вчера ты вернулась поздно, рычала, шипела и выла, кричала, что я должен найти способ отправить тебя на ту сторону навсегда. Разбила всю посуду в доме, перевернула мебель – и откуда у тебя взялась такая силища?

Вчера ты была не ты, а я – не я. Вчера мне показалось, что это опять сон, очередной сон. Что стоит избавить тебя от тебя, стоит убить тебя, как я проснусь, как всегда – проснусь.

Дальше ничего не помню – только темный от крови ковер, нож в моих руках и тебя на полу.

(Ммммм – ммммм – ммммм)

Почему ничего не происходит? Почему же ты не открываешь глазки, дочка? Почему лес не помогает? Просыпайся, Настенька! Вернись ко мне, последний раз – вернись!

Было оно или не было, правда то или нет, но прабабка прабабки сказывала да прадед прадеда говорил, что рядом с серым-серым городом стоит темный-темный лес, и течет в том лесу река с мертвой водой, и готовят из нее особый отвар. Пить отвар живым строго-настрого запрещено, отведаешь – пропадешь, будешь хотеть еще, еще и еще, пока не сгинешь. Только самые стойкие выдерживают жажду, только самые чистые могут научиться с ней жить, а если есть в человеке червоточина, то лишит его мертвая вода разума да погубит.

Ку-ку, ку-ку, кукушка-кукушка, сколько мне осталось, сколько?

Смываю ледяной водой остатки сна. Три дня прошло с тех пор, как я отдал твое тело реке, Настенька. Три дня, как не показывался в районе. Три дня, как сам, кажется, умер. Что же мне делать теперь, дочка?

Бреду к костру. Гнездо – полудом, полуязыческое капище, хлипкая избушка, увешанная оберегами и травами, вокруг – забор из костей, выбеленных ветром да морозами, на костях – черепа, внутри каждого – по свечке.

Пыль сидит у огня, звенит нефритовыми браслетами, не спускает с меня нечеловечески зеленых глаз. По ней не понять, правда ли она старуха или просто иссохла, как упыриха из страшных сказок.

В ответ на мое «что же делать» хохочет:

– Ты уже все, что надо и не надо, сделал, милмой. Дочка на той стороне: лес вернул ее когда‐то – он же теперь ее душеньку и забрал. Что смотришь, а? Знаю я, о чем ты думаешь. Хочешь попросить меня перевести тебя на ту сторону, чтобы ты жил с дочкой припеваючи? Как бы не так. Переведу – от леса схлопочу так, что мало не покажется. Я душегубам не помощница. Да и тебе на той стороне показываться теперь опасно, уж поверь мне на слово.