Книга Просто конец света, страница 22 – Анна Кавалли

«Знаешь, почему круто быть волчонком? Потому что все волчата однажды вырастают в больших злых волков».

Исчезает все, кроме звериного и яростного, хочется не плакать – а рычать, не умолять – а выть, царапать и кусать. Что‐то заперто внутри, мои губы – наконец только мои, и они врут так естественно, словно им это не впервой.

– Ты прав, папа, я гулял с Женей, – говорю все громче и громче, – и дальше буду.

И вдруг становится так легко, так зло и весело, что хочется засмеяться в голос и…

Удар.

– Боги, ты как?! – Женя заставляет сесть на лавочку. – Знаешь что, твой отец, он…

Закусывает губу, будто задается вопросом – говорить или не стоит? Маленькая девочка на детской площадке в Пьяном дворе показывает на меня пальцем и спрашивает у матери:

– А почему этот мальчик такой синий? Он что, инопланетянин?

Мать что‐то шепчет ей на ухо, и они быстро уходят.

Катя фыркает:

– Так и будем играть в больничку? Или обсудим, как он три дня притворялся мертвым, а сам следил за нами, а?

Женя бросает на нее быстрый взгляд и вдруг говорит каким‐то взрослым, не Жениным голосом:

– Или ты замолчишь. Как тебе такая идея?

Катя усмехается:

– Дело твое. – И уходит к качелям.

Думать – тяжело, говорить – еще тяжелее, кажется, будто легкие наполнены битым стеклом, но Женя не ушла, Женя осталась, Женя рядом, а значит – как я могу жаловаться?

Откашливаюсь, хриплю:

– Посидишь рядом? – и заставляю себя подвинуться.

Женя садится, касается моей руки, сжимает пальцы – и тут же извиняется:

– Черт, прости, тебе, наверное, больно?

Конечно больно, но это не страшно. Совсем не страшно. Эта боль – другая, хорошая, эта боль стоит всего – и вчерашнего вечера, и всех последующих вечеров.

И если бы я мог сейчас говорить, то сказал бы Жене вот что: если мне вдруг придется выбирать между добром и тобой, между злом и тобой, между миром и тобой – я всегда буду выбирать тебя.

Даже если заранее буду знать, что выбор – неправильный.

Августовские сумерки вливаются бархатной прохладой на кухню, августовские сумерки синие, тоскливо пахнут яблоками – это уже что‐то предсентябрьское, надрывное, когда лета осталось совсем чуть-чуть, и чем меньше его остается, тем быстрее оно проходит.

– Опять зятек где‐то шляется… И куда только его на ночь глядя носит? Не мужик, а наказание, прости господи, – ворчит бабка.

На часах почти десять вечера, а папы нет. Как всегда – нет. Папа говорит, что «просто гуляет», «ходит туда-сюда по району», «забывает про время». Он может обмануть всех, кроме меня. На самом деле папа ходит в лес, каждый раз – в лес, и пропадает там часами. Лиса видела. Зачем ей лгать?

Стоит заговорить об этом, как папа смеется – «я же не маленький, Птичка, в магию не верю, тем более лесную», – а сам исчезает все чаще и чаще. Родители ссорятся каждый день – вернее, каждый раз, когда застают друг друга дома, – и уже три месяца живут в разных комнатах. У матери всегда холодно – она оставляет настежь открытым окно даже зимой – и так чисто, будто в ее спальне никто не живет. Папина комната другая. Вернее, не комната, а «птичий кабинет» – так мы ее называем.

Папа несет в дом всех подбитых, беспризорных, полуоблезлых и полуживых птенцов, выкармливает и выпаивает, а потом отдает «в добрые руки». Некоторых так никто и не забирает, и тогда они остаются у нас навсегда. С тех пор как начались папины прогулки, птицы всё чаще сидят некормленые, не поют – кричат. «Будто хотят накликать беду», – ругается мать и грозится всех их «выкинуть на фиг».