Книга Последний паром Заболотья, страница 24 – Настасья Реньжина

Девочка сбегала на кухню, принесла оттуда пустую коробку и кусок черного хлеба. Положила галку в коробку, покрошила хлеб. Несколько крошек поднесла прямо к клюву.

– Вот, поешь.

Галка дернулась. Испугалась. Алена отошла на шаг. Галка к крошкам не притронулась. Алена еще отодвинулась. Ничего.

Девочка на цыпочках скользнула на кухню. «Нужно найти блюдце и налить воды». Уж воду-то галка попьет. Блюдце нашлось, воды в кране не было – замерзла. Алена сбегала на улицу и принесла снега, растопила его во рту, сплюнула воду на блюдце. Повторила несколько раз. Поднесла блюдце галке к клюву. Птица отвернулась.

– Да попей же, глупая!

Галка не пила.

Алена смотрела на разбросанные крошки, блюдце с мутной водой, галку в коробке, бардак. Вдруг птица затряслась мелко-мелко, попыталась вскочить, но сломанное крыло мешало.

«Замерзла!» – догадалась девочка.

Она побежала в свою комнату за платком, старым и некрасивым, но мама говорила, что он теплый, говорила, что нужно его беречь, носить, а Алена галке отдаст. Попадет потом от мамы. Девочка услышала шум, сильный, невозможный, словно в дом ворвались собаки, ветер, снег, дети – кто угодно, что угодно. Алена побежала обратно в комнату с тусклой ленивой лампочкой. А там галка кувыркалась через голову. Опрокинула коробку и кувыркалась. Раз кувырок, два кувырок, три. Без конца. В воздух поднимались перья, хлебные крошки разлетелись по углам, вода из блюдца растеклась, все в птичьем помете. А галка кувыркалась и кувыркалась, кувыркалась и кувыркалась. Это были страшные кувырки. Алена сразу поняла, что происходит ужасное, ненормальное, но не могла это остановить. Она безучастно смотрела, как галка упорно кувыркается через голову.

Хрусь. Нет, Алена не слышала этого звука, она его себе придумала. Хрусь. Галка на очередном кувырке свернула себе шею. Обмякла. Упала. Отмучилась.

Девочка взвизгнула.

Ей было обидно, и страшно, и странно. Так хотелось быть спасительницей. Не удалось. Спасительницей? Нет. Мучительницей? Да.

Алена шагнула через кавардак, приблизилась к галке. Она смотрела на мертвую птицу и не знала, что с ней делать. Нужно похоронить. Кажется, так правильнее. Но она не хотела брать мертвую галку в руки. Ей вдруг стало противно.

Девочка попятилась к выходу, не выпуская птицы из виду, та таращилась на нее мертвым глазом. Алена выключила тусклую лампочку, вышла из дома. Сидела на холодном крыльце, примерзала к заиндевелым доскам, ждала, когда вернутся родители.

От галки избавлялся папа. Ругала Алену мама.

Это все дом виноват! Он замучил бедную птицу, заставил ее убиться. Он. Дом их перессорит. Дом их выживет. Дом их заставит что-нибудь с собой сделать. Прикажет кувыркаться через голову до негромкого «хрусь», и они не смогут сопротивляться.

Папа захрапел. Алена до последнего таращилась в темноту, слушала стены, слушала входную дверь, папин храп, ждала маму. Та пришла поздно, а может, и нет, Алена считала, сколько минут не было мамы: «Раз-и, два-и, три-и, четыре-и, пять-и, шесть-и… шестьдесят – минута. Раз-и, два-и, три-и, четыре-и… шестьдесят – две», но сбилась. Скрипнула половица, мама зашла, девочка притворилась, будто спит. Мама легла к Алене на узкую кровать. Вся не поместилась, свернулась калачиком, ткнулась коленями дочке в ноги, закинула на нее тяжелые руки, поцеловала в макушку, вздохнула, замерла, засопела. Алене стало тяжелее дышать, а пошевелиться и вовсе никак. И страшно. Если скинет с себя мамину руку, она проснется, обидится и вновь из дома уйдет.