Книга Последний паром Заболотья, страница 69 – Настасья Реньжина

Вчера он встретил Иру с работы – не впервые, – жена была непривычно спокойна и ласкова, взяла его под локоть, прильнула к плечу. Шли по улице словно молодожены. У дома поцеловала мужа в щеку, легко, быстро, стесняясь. Михаил вспыхнул, что подросток, столь неожиданно это было. Ира хихикнула, по-девчоночьи глупо и восхитительно, заставив сердце мужа бухнуть так громко, что, казалось, услышало все Заболотье.

И вечер прошел без упреков. И ночь была бурной, но в меру – за стенкой спала дочка, не разбудить бы. Кинули одеяло на пол, надеясь, что он будет не так громко скрипеть, как кровать. Михаил был осторожен, будто тело жены из тончайшего стекла, – не надавить, не повредить. Он не торопился, вдыхал ее, вкушал ее, изучал заново. Ира кусала краешек одеяла, кусала кисть своей руки, кусала уши Михаила – лишь бы не закричать, не разбудить Алену. Она широко раскрыла глаза, подалась вперед, всхлипнула и обмякла. Михаил откинулся на спину, дышал тяжело. Ира прильнула к мужу горячим телом, положила голову на грудь, провела рукой от бедра к животу. Кожа в том месте покрылась мурашками. Так и уснули. Под утро, очнувшись от озноба, перебрались в кровать, вновь переплелись руками и ногами.

– Миш, а ты кого больше любишь – меня или свою церковь? – шептала Ира, накручивая волосы с его груди на палец.

– Странный выбор.

– Странный не странный, а ответить не можешь. Ты ведь из-за церкви своей не хочешь отсюда уехать. Ты же привязался к ней сильнее, чем ко мне с Аленкой.

– Дак нет. Чушь какая. Сравнила тоже.

Михаил чуть отстранился, потом передумал – крепче прижал Иру к себе. Нельзя нарушать теплое, нежное, что возникло между ними, нельзя расплетать руки-ноги, нельзя выпускать жену из объятий.

– Белозерск совсем рядом, Миш. Никуда не денется от тебя твоя церковь. Двадцать минут, и ты уже на лодке к ней мчишь. Езди хоть каждый день. Миш, давай уедем.

– Я подумаю, – ответил Михаил.

– А нас ты туда не возил, – Ира перевернулась на спину, отпустила Михаила, перестала его обнимать.

– Разве?

– Ни разу.

– Я думал, что ты была, – растерялся Михаил.

– Ну, может, папа в детстве и показывал, но я не помню. На Белое озеро ездили, да, а вот к церкви… Нет, не была.

– Дак это же совсем рядом.

– Вот именно! Туристы ездят, туристы смотрят, а мы, местные, и не знаем, что у нас прямо под боком. Живем-живем и дальше своей деревни носа не показываем.

– Свожу, – пообещал жене Михаил.

– Обязательно?

– Обязательно.

Он боялся ответить не так, сказать лишнее. Не сейчас. Не в такой день. От неправильного все может растрескаться. Ему казалось, что закончились склоки, бесконечное ворчанье по ночам, что в круговороте семейной жизни любовь вернулась в исходную точку – как в день встречи, когда сердце замирало от взгляда на жену. Михаил давно этого не испытывал, думал, что с годами чувства атрофируются, превращаются в липкую массу, которую по кусочку отдираешь от себя – не мое, подкинули. Он вдруг осознал, что это не липкое, это чистое, это навсегда с ним.

И захотелось свершений, таких, чтоб закрепить новую любовь – в себе, в Ире, передать Алене. Взять и переехать одним днем – не про него, Михаил не готов. Даже ради любви. Собрать вещи, написать заявление об увольнении, крикнуть Ваське: «Прощай», пройтись по Заболотью последний раз, каждому говоря: «Завтра уезжаем. Да, насовсем» – от мыслей об этом становилось больно. Сердце прессом сдавливало. Михаил обещал Ире подумать.