Книга Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг, страница 40 – Катя Качур, Настасья Реньжина

– Вот ты шельма, плутовка, – ругался Саня, – с тобой вообще неинтересно играть!

На самом деле только с ней и было интересно. Она тащила в наш круг каких-то средневековых купцов, расстрелянных священников с хоругвями, «чумных» бунтарей начала 70-х годов XVIII века, которые во время эпидемии чумы в Москве убили архиепископа Мавросия – единственного человека с мозгами, запретившего молиться толпою у иконы Божией Матери на Китай-городе.

– За что вы его разорвали на куски, нелюди? – интересовался я у некоего Афанасия, сплошь покрытого язвами и лимфатическими бубонами.

– Спрятал, диавол, Боголюбскую икону от народа, – картавил тот, – надежду нашу на спасение.

– Ну так спрятал, чтобы вы, козлы, не перезаражали друг друга, стоя на коленях тучами, – напирала на него Эпоха, на мое удивление знавшая историю «чумного бунта» в Москве.

– Ирод он, лукавый, – не унимался гнойный Афанасий.

– Иди на хрен, бесишь, – прерывала его Эпоха и «сливала» в какую-то пространственную дыру, откуда его никому не было видно.

Она не тратила времени на раздражающих ее людей. Зато в нашей банде надолго задержалась белокурая Настенька – пятилетняя девочка со скальпелем в животе, жертва врачебной ошибки. Понятливая белочка, на могилу которой уже двадцать лет седые родители приносили огромные белые астры. Хирурги забыли инструмент в полости, вырезая аппендицит, зашили, а через три дня она умерла от перитонита. У Настеньки была забава. На ее могиле (по соседству с моей) лежала игрушка – заводная кукла, со временем ставшая напоминать жуткую Аннабель. Каждый раз, когда люди проходили по узкой дорожке, Настенька мысленной субстанцией поворачивала ключик, и из куклы доносилось: «Мамочка, возьми меня с собой». Люди отскакивали на метр и хватались за сердце. У одной дамы случился инфаркт, после чего я сильно отругал Настю, на месяц отлучив от нашего общества.

– Да ладно, – вступилась за нее Эпоха, – а у вас самих какая была любимая забава в детстве?

– Я любил сдирать с девчонок гольфы, – сказал Саня.

– Это как? – поинтересовался я.

– Мой день рождения приходился на праздник пионерии – 19 мая. К этому моменту в Москве наступали жаркие дни, и девочки на торжественные линейки надевали белые гольфы. Я до десятого класса был уверен, что это исключительно в честь меня. Представляете, ряды коричневых коротких платьиц, фартучки и голые ножки всех калибров, как крашенные известью деревья в саду, обтянутые снизу ослепительной белоснежностью. Меня это очень волновало.

– Красиво рассказал. И чо? – подбодрила его Эпоха.

– Ну, мы с пацанами подбегали к ним, присаживались и молниеносно спускали гольфы до туфелек. Самым шустрым удавалось еще посмотреть снизу вверх на трусики под формой. Кто больше сдирал гольфиков, тот и победил, – заключил Саня.

– А девчонки? – спросила Эпоха.

– Они визжали и называли нас идиотами.

– Были правы. А ты, Старшуля, во что любил играть? – Эпоха не унималась.

– Я был нападающим в футбольном клубе.

– Это скучно. Давай что-нибудь порочное.

– Была одна дурацкая игра у нас во дворе, – я задумался, вспоминая подробности, – когда в нашем городе сгорела психбольница, нам было лет по десять, и мы придумали развлекалово под названием «пожар в дурке». Собиралась в кучу толпа девчонок и пацанов, ведущий кричал: «Пожаааар!» Каждый из нас по очереди становился перед толпой и начинал изображать горящего сумасшедшего, который бежит от огня. Выигрывал тот, кто был самым смешным. Помню, у нас животы лопались от хохота. Особенно ржали над Илюшей, он кривлялся, скрючивался, срывал с себя одежду, строил такие рожи, что мы лежали впополам. Он чаще всего и был победителем.