Книга Ген Рафаила, страница 58 – Катя Качур

– Это испанец, ученый, светило! – вступилась за Хуана Батутовна. – Последнюю рубашку отдаст, между прочим.

– Кстати, мне нужна еще одна рубашка, – оживился Данила. – Солнце у вас тут адское, все руки себе сожгу.

– В своей походишь, не бомж, – отрезала Пелагея.

– Тебе же придется чаще стирать. – Агроном запихивал в беззубый рот кусок пирога с хрустящей корочкой.

– Ага, щаз, – Батутовна аж подпрыгнула от возмущения, – обстирывать тебя я не буду. Ты мне никто и звать тебя никак.

Вечером, застелив бывшему возлюбленному постель в маленькой мансарде, она спустилась на крыльцо, где курил зять.

– Анатоль, кажется, мы сделали большую глупость, – сказала теща без тени иронии. – Этого упыря нужно отправлять назад.

Генерал выпустил белую струйку дыма, которая нехотя растаяла в сером воздухе:

– Попробую с ним поговорить по-мужски.

Разговор «по-мужски» не привел ни к чему. Доводы Красавцева о том, что, мол, не сложилась встреча, не оправдались надежды, не случилось всплеска чувств, на Данилу Константиновича не подействовали. Как и обещания купить ему билет обратно в Курумкан за счет принимающей стороны.

Агроном вообще оказался интересным персонажем. Он не обижался, не расстраивался, не рефлексировал, «не парился», как говорил Андрюша. Но и переживания других людей его не волновали абсолютно. Данила жил своей жизнью, и если ему захотелось погостить у подруги молодости, ничто не могло этому помешать.

Забайкальский буддист вел себя свободно и раскованно, будто оплатил курортный отель. Он с удовольствием и много ел, был разговорчив, даже когда все раздраженно молчали, подолгу гулял в лесу, наблюдал за Анатолем, копающим огород, иногда помогал, но чаще давал советы.

Батутовна с ужасом подумала, что, оказывается, Бог не проклял ее, а наградил, дав в мужья бесноватого Оболенского. С агрономом, с его токсичным оптимизмом и игнорированием чужих проблем, безграничным жлобством и гребаным долголетием, она сошла бы в могилу гораздо раньше.

Пелагея искренне жалела безвременно почившую его жену и понимала детей с внуками, которые уехали от деда подальше в Центральную Россию, не навещали, не звонили, не писали.

Как-то за обедом Данила Константинович поведал, что перед смертью наказал свою супругу.

– В смысле, наказал? – изумился Красавцев.

– Лишил ее пенсии.

– Чьей?

– Своей и ее собственной.

– За что?

– За транжирство.

Все одновременно перестали жевать и уставились на агронома.

– С вами рядом, оказывается, можно транжирить? – съерничал Андрей.

– Я двадцать лет откладывал деньги на похороны. Прятал их в чемодане, который лежал на антресолях. Далеко так лежал, с табуретки рукой не дотянешься. И вдруг однажды вижу – пыль наверху как-то странно стерта. Я – в чемодан, а там лежат какие-то мелкие купюры, а полумиллиона нет. Оказывается, она их изъяла и купила себе шубу с сапогами. А мне сказала, что премию дали!

– Шубу за полмиллиона? Из шкуры дракона? – поперхнулся Андрюша.

– Ну, это в конце девяностых было, перед дефолтом. Деньги другие, молодой человек.

– Так и молодец, что потратила. Они бы в пыль превратились, – фыркнула Батутовна.

– А когда жена померла, хоронить-то мне ее не на что было! – возмутился Данила.

– Так она же после дефолта померла, все равно твои миллионы обесценились! – Пелагея дала себе слово не реагировать на болтовню агронома, но снова не сдержалась.