Книга Еретики, страница 17 – Максим Кабир

— Товарищ председатель?

— Здесь. — Прасковья прогулялась к печи.

— А вы смогли бы в монастыре жить?

— А я жила, товарищ Тетерников.

— Да ну! — ахнули красноармейцы.

— Целый год.

— Как Лиза Калитина? — предположил Тетерников. — Ну, из Тургенева. Несчастная любовь к женатому мужчине.

— Дурак, — сказал Скворцов. — По сиротству она.

— Угадали. После смерти родителей меня отправили в монастырь. Но уже осенью семнадцатого я сбежала от боженьки в революционный кружок, а прямо перед Сдвигом вступила в ЧК.

— Вам, наверное, была к лицу ряса, — сказал Тетерников.

— До рясы и послушания дело не дошло. Другой постриг приняла. — Прасковья улыбнулась, с ностальгией потрогала рукой поддоны. Выпечка — что дитя. Ее, покуда есть пар, надо укутать в полотенце, в клеенку, в теплое одеяло. Чтоб зрела там до литургии…

Да, как дитя в зыбке или дитя в животе…

Прерывая течение мыслей, по кафельному полу просеменила мышь.

— Ух, зараза! — Скворцов топнул ногой. Мышь просочилась в едва заметную дыру в стене.

— Товарищ председатель. — Тетерников подошел к печи. — А вы ребятенка хотите?

— Кого я родить могу? — пробормотала Прасковья. — С такой-то жизнью.

— Ну а после войны?

— После войны, боец, надо будет все это отстраивать.

— У вас красивые были бы дети.

— Чего это? — Прасковья отвернулась от Тетерникова.

— У вас лицо скульптурное. И череп.

— Хорош, боец. Измерили кухню? Так меряйте.

Прасковья посмотрела на свое отражение в поддоне.

«Скульптурное… ну сказал…»

Скворцов ползал на четвереньках, оголив копчик. Диктовал, а его напарник чиркал карандашом. Прасковья бросила на Тетерникова взгляд. Красноармеец был высок, строен, волосы — как смоль. Прасковья никогда не целовалась, а единственного мужчину, касавшегося ее под одеждой, она застрелила вчера.

«О чем думаешь, дура!»

Устыдившись, Прасковья отвела взор.

— Простите. — На пороге появилась игуменья с великаншей Дионисией. — Нужно было помочь сестрам в теплице. Здесь все? Продолжим.

Они уже выходили из здания, когда Прасковья приметила массивную дверь в углублении стены. На двери весел амбарный замок.

— Отоприте.

— Никак не могу, — вздохнула матушка Агафья.

— Сестра… Дионисия. Где ключ?

Великанша смотрела сквозь Прасковью.

— Сестра Дионисия немая, — сказала матушка. — Ключа у нее нет: единственный экземпляр забрал с собой отец Григорий. Там его вотчина — иконописная мастерская, он в нее никого не допускает. Придется подождать батюшку.

— Разберемся. — Прасковья щелкнула пальцем по замку.

На улице палило солнце. Колокольня и храм отбрасывали на землю длинные тени. Инокини шастали по двору, кто нес ведро, кто — ворох сена. Хромая монашка волокла на веревке упирающуюся козу. По аркаде мимо чужаков продефилировала молодая монашка со смазливым личиком, ямочками на щеках, в апостольнике, повязанном по густые брови.

«Губы-мандарины», — подумала Прасковья.

— Христос Воскрес, — ляпнул девчонке Скворцов и вывернул шею, провожая ее взглядом.

«Мужики», — покачала головой Прасковья и пошла к храму. Вдруг показалось, что окружающая суета — спектакль, что это для чужаков монашки бегают по двору, притворяясь занятыми. Слово такое… вылетело… «показуха», вот.

«И про отсутствующий ключ настоятельница врала».

Прасковья давно утратила веру в библейского Бога, но сердцем ощущала ту особую церковную атмосферу, которую матушка Ксения связывала с «намоленностью» места. Атмосфера здешней церкви была иной: давящей, безотрадной. И пахло тут не ладаном, не свечами, а почему-то хлевом, козлиной шерстью. Прасковья встала у иконостаса.