Книга Еретики, страница 14 – Максим Кабир

— Это ваша спальня. — Монахиня подсветила огарком. Тесная келья была копией той, в которой Прасковья провела год своей жизни. Накрытая толстым одеялом лежанка, тумбочка и сундук для вещей.

В бойницу просачивался лунный свет.

— Отлично, — вынесла вердикт Прасковья. Сестра Феофания удалилась, пожелав праведных снов. Прасковья сгрузила вещи, сунула под подушку кобуру и выглянула в бойницу. Настоятельница покинула двор. Темнота в галереях была непроницаема. За церковью громоздились деревянные постройки: сараи или коровники. Прасковья постояла у бойницы, затем задула свечу и легла под одеяло.

«Кучма мертв. Хороший день».

Она закрыла глаза, а когда снова открыла их, у изножья кровати стояла высокая, окутанная тьмой фигура. Прасковья попыталась выхватить револьвер, но обнаружила, что парализована. Мышцы не подчинялись ей. Выпученными, слезящимися глазами она смотрела на сгусток стигийской ночи, принявшей человеческое подобие, подобие женщины.

В келье не было темно, Прасковья видела рытвины на камне позади названной гостьи, видела изгиб женского бедра и очертания опущенных вдоль туловища рук, но сама женщина была черным пятном.

«Это просто сон!» — подумала Прасковья.

Женщина согнулась в талии. Тьма соскользнула с нее, как погребальное рубище. Над изножьем кровати всплыло костистое лицо, алые, как кровь на снегу, губы, угольные ямы глазниц. Пальцы неимоверной длины сорвали с беззащитной жертвы одеяло и окольцевали ее щиколотки. Широкая улыбка расколола дьявольский лик. Волосы женщины плавали в воздухе чернильными лентами, сонными угрями. Рывком дьяволица раздвинула ноги Прасковьи. Красный язык выпал из отворившегося рта…

И Прасковья проснулась от спасительного звона колокола. Предрассветная муть затапливала келью. Скомканное одеяло валялось на полу. Прасковья резко свела колени и подтянула подол сорочки. В воздухе стоял отчетливый звериный запашок.

* * *

«Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, и отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполнявши всякое животно благоволения…»

Трапезная находилась в здании, в которое подселили мужчин. Длинное помещение со сводчатым потолком и иконами в киотах. Святые бдели, следя, чтобы никто не ушел голодным и не чревоугодничал.

Насельницы, от ровесниц Прасковьи до пятидесятилетних, занимали лавки, с любопытством поглядывая на чужаков. Преобладали молодки, а глубоких стариц не было вовсе. Если учесть, что за тремя дубовыми столами собрались все монашки, трапезная явно рассчитывалась на большее количество ртов.

— В кои-то веки — проснулся без похмелья, — сказал Скворцов, потягиваясь.

— Привыкайте, — ответила Прасковья. — При коммунизме не будет водки.

— Зачем же нам такой коммунизм? — удивился Тетерников. — Я вот думаю, водка будет, и первоклассная. Какая же работа без отдыха?

— А отдых, товарищи, это обязательно — надраться?

— Чего это надраться? Смазать механизм рюмочкой, да под хорошую закуску. — Тетерников втянул ноздрями пар, вьющийся над глиняной миской. К завтраку подали картошку в мундире, вареное мясо и ноздреватый хлеб. В грудке ополовиненных картофелин истаивало, благоухая, масло. — Не про надраться речь, а про «помечтать».

— Алкоголизм — оружие классового врага. — Прасковья кивнула монахине, подавшей к столу чашки и крынку свежего молока. — Алкоголизм равно рыхлость характера.